Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Осенние эпизоды из жизни Никифорова

- Ну и что? - кричит Никифоров. - Ты что хочешь знать? Есть ли у меня женщина? Нет у меня никого! - он говорит почти правду, потому что Марина вряд ли снова захочет его, она отрезанный ломоть, и, значит, в данный момент он верный, уставший, вернувшийся не куда-нибудь, а домой, муж.


Часть 2

Почти весь этот год Никифоров был в поиске: присматривался к окружающим дамам и девушкам, искал ту, с которой хотел бы провести недешёвый отпуск в раю. Дамы его круга и положения - преподавательницы, аспирантки - были слишком независимы, ироничны, даже язвительны, имели характеры сильные, почти мужские, их Никифоров отметал сразу. Никифоров мечтал о женщине мягкой, доброй, понимающей жизнь и, конечно, красивой. Незадолго перед Новым годом он познакомился с Людмилой, почтовым работником. Всего четырьмя годами младше его, она ещё сохранила красоту и стройность, была добрейшей души и застенчивой, как девушка. Даже в постели она была так робка и зажата, что у Никифорова, кроме жалости, других чувств к ней так и не возникло. Их нечастые встречи были безрадостны и скоро стали ему просто скучны.

Марина возникла неожиданно. Он сразу заметил её среди нового потока студентов-заочников, на котором со второго полугодия стал читать курс математики. Во-первых, она была женщиной того типа, который ему нравился: светлые глаза при черных волосах, длинные ноги, а во-вторых, носила незабывающуюся фамилию Нужная. Показалась она ему простой, легкой в общении, его волновал даже её голос. Была она разведена, бой-френда, по её словам, не имела, и все-таки Никифорову пришлось обхаживать её несколько месяцев, пока она не сдалась. Конечно, она знала, что Никифоров женат, и это ей не очень нравилось, но устоять перед предложением поехать на Кипр за счет пусть даже очень женатого мужчины не смогла. Однако интересовалась, как его жена посмотрит на это. "Это моя забота, - говорил Никифоров, - "пусть вас не волнует этих глупостей".

Его действительно не волновала эта проблема: у него было алиби. Для жены и всех остальных он уезжал на два месяца в Москву для повышения квалификации, так что поездка на Кипр с Мариной плавно вписывалась в этот временной промежуток. К тому же как раз в это время дочь приезжала на практику домой, так что Лерке будет не до него. Никифорова больше беспокоила финансовая проблема: деньги (тайный от жены фонд) были, но по опыту он знал, что денег всегда мало, даже если на первый взгляд достаточно.

Конечно, перед отъездом он был на взводе: никогда ещё Лерка не вызывала у него такого раздражения. Они все время ссорились, не совпадали по фазе: жене, например, хочется за грибами - запасы на зиму, а он ни за какое дело браться не в состоянии, ему бы только полежать на солнышке, позагорать, чтобы не выглядеть на кипрском берегу белой вороной.

Лето приближалось к концу, жена удивлялась, почему он не уезжает. Отъезд откладывался из-за Марины: не был готов загранпаспорт. Он нервничал, кричал на Лерку, но все же прощались они с женой почти нежно. Она потащилась провожать его в аэропорт - хорошо, что он предусмотрительно взял Марине билет на следующий рейс через два часа. "Устроишься, обязательно позвони, оставь координаты. Мало ли что, у меня что-то на душе неспокойно", - лицо жены было бледным и несчастным. Никифоров подивился её женскому чутью, и ему вдруг стало не по себе: он делает что-то такое, что навсегда изменит их будущее. Но в самолете он отмахнулся от этих мыслей, выстроив теорию, что всю предыдущую жизнь он посвятил именно Лерке и имеет право хоть раз пожить для себя, тем более, что жена об этом ничего и не узнает. А потом радостное предвкушение свободы, гордость собой, что всё-таки сделал так, как задумал ещё год назад, вытеснили слабые укоры совести, и Никифоров вычеркнул жену из своей жизни.

Почти супружеская жизнь с Мариной, когда они засыпали на одной подушке, сначала в Москве, а потом на Кипре, так опьянила Никифорова, что он не вспоминал о жене. И только сейчас в самолете, когда он раздумывал над своим будущим, Лерка вернулась в его жизнь из небытия.

...В Москве шел холодный, совершенно осенний, затяжной дождь, какой и должен идти в последнюю неделю сентября. И они оба сразу почувствовали: праздник кончился, а для будней они друг другу как-то не очень подходят. Никифорову нужно было устраиваться с посещением лекций в университете, заниматься делами, ради которых он получил оплаченный отпуск, и присутствие женщины тяготило его. Катастрофически таяли деньги, и Никифоров боялся остаться совсем на бобах: ещё надо было покупать билеты домой Марине и себе, что нынче стоило совсем недёшево. И, в конце концов, следовало позвонить домой: прошло больше двух недель, как он уехал и не подавал признаков жизни, Лерка там, наверное, извелась, поставила весь институт на уши, что муж пропал. Поэтому, посадив наконец Марину в самолет, он почувствовал облегчение. Он снова обрел свободу и удивился самому себе: он так хотел эту женщину, а сейчас без неё, одному, было спокойнее, привычнее, проще: не нужно было все время стоять на цыпочках, играть какую-то чужую роль, боятся оказаться не на высоте или сделать что-нибудь такое, что уронит его в глазах Марины.

Никифоров долго сидел на переговорном пункте, обдумывая первую фразу, которую скажет жене: по опыту знал, что именно от первой фразы зависит, кто возьмет ход разговора в свои руки. Ничего не придумывалось, и он просто сказал:

- Лера? Это я.

- Наконец-то! Боже мой, что случилось? Почему не звонишь, ты же знаешь, как я беспокоюсь, - голос жены звучал взволнованно и напряженно.

- Слушай, да я тут на неделю на Кипр съездил с одним товарищем по курсам, - как бы извиняясь за столь радикальный поступок, виноватился Никифоров.

- Я чувствовала, что тебя нет в Москве! Чувствовала. Ну, что же это за товарищ?

Никифоров понял, что Лерка поймалась на крючок мифического товарища и можно лгать дальше: он направил её мысли в нужное русло, назвав имя и фамилию Володи из Нижнего Тагила, а затем переключил жену на приятное:

- Я тебе подарок купил.

- Шубу?

- Ну, откуда у меня такие деньги? - смеётся Никифоров: дались им эти шубы, то одна, то другая мечтает о шубе.

- Дома как?

Дома, оказывается, всё не в порядке. Во-первых, пришел огромный счет за электроэнергию, почему Никифоров не оплатил перед отъездом? Во-вторых, заболела кошка и вызывали ветеринара. В-третьих, из института, где у него почасовка, уже несколько раз звонили и спрашивали, когда он вернется, а Лерка не знает, что им отвечать.

Пообещав теперь звонить часто, Никифоров с облегчением кладет трубку. Он сделал главное, и можно заняться собой и своими делами в Москве. Никифоров любил Москву, её сумасшедший для провинциалов ритм, здесь он как будто подпитывался столичной энергией. Через день-два переходил на скорый московский шаг, так что его даже принимали за москвича и частенько спрашивали дорогу.

Когда-то он остро завидовал москвичам, казалось ему, что здесь такие возможности для роста, карьеры, что только ленивый не воспользуется этим, и всегда в Москве он думал, что живи он здесь, его жизнь могла бы быть иной, другой, может быть, более счастливой или удачной, и даже имел тайные намерения переехать сюда на жительство. И ещё - в Москве он впервые ощутил сладость свободы: ездил сюда по диссертационным делам один, без Лерки и дочери, живал иногда месяцами, бывало, конечно, знакомился с женщинами. У одной из таких знакомых он остановился сейчас. Их романтически-деловое знакомство по объявлению в газете "Из рук в руки", состоявшееся несколько лет назад (дама искала мужа и предлагала московскую прописку, что Никифорову очень подходило), почему-то не перешло в любовную связь, а как-то плавно вылилось в дружеские отношения, и Ольга считала долгом принимать его как гостя, и он жил у неё обычно по нескольку дней, наезжая в Москву. И было ещё одно обстоятельство, связывающее их: как-то Никифоров крепко выручил Ольгу, заняв ей крупную сумму, отдать деньги сразу она не смогла и была как бы его должницей, так что надеялся он - денег совсем не оставалось - в конце-то концов получить с неё старый долг.

В Москве стояли холодные осенние дни, было как-то неприютно, и он впервые ощущал себя чужим в этом городе. Его романтическое путешествие с Мариной на Кипр отняло столько сил и энергии, что сейчас Никифоров не чувствовал ни обычного московского возбуждения, ни прилива бодрости, ни опьянения от свободы. Посещение лекционных занятий в МГУ было ему скучно, его научная мысль дремала, не помогла и бывшая Ленинка, в которую он заглянул пару раз. Не складывались отношения и с Ольгой, долг она не отдавала, казалась недовольной, раздражалась, намекала, что ему пора принимать решение насчет прописки в Москве, а то он и сам не гам, и другому не дам, что стоить прописка будет дорого, в сотый раз рассказывала ему одни и те же случаи из своей жизни, из которых выходило, будто претендентов на её руку и прописку у неё пруд пруди. Слушать эти истории было невыносимо скучно, и все они имели подтекст, чутко улавливаемый Никифоровым: денег у неё нет, и неизвестно когда будут, да, она благодарна ему за когда-то оказанную помощь, но разве она ещё не расплатилась с ним своим московским жильём, где он останавливается бесплатно и не первый раз? Он ушел, хлопнув дверью, разозленный и обиженный: все эти женщины с их претензиями достали его, получалось, что для всех он плох, всем должен. Никифоров устал, его потянуло домой, в привычный устоявшийся мир своих вещей и порядка.

Домой он возвратился в середине октября: его ещё не ждали. "Даже не надеялись, что ты сегодня прилетишь", - говорит дочь. Никифорову как-то не по себе: он расхаживает по квартире (Лерка ещё на работе), как будто за месяц его отсутствия прошли годы и он прожил целую жизнь, отдельную от этого дома, дочери и жены. Вот его книги, стол, тапочки, обрадовавшаяся ему старая кошка мурлычет в ухо - всё, как раньше, но какая от всего этого пустота! И чем её наполнить теперь? Он в клетке, в которую вернулся добровольно. Неожиданно в сердце входит игла, оно болит и тоскует то ли по Марине и Кипру, то ли по утраченным надеждам. Он несчастен и одинок, а дочь осуждающе смотрит на него:

- Папа, ты все-таки по-свински поступил. Зачем тебе вздумалось одному ехать на Кипр? Ну, поехали бы следующим летом вместе с мамой. Она тут извелась, у неё давление, нервы ни к черту, кошка ещё эта чуть не сдохла, прямо дурдом какой-то.

Дурдом, по выражению дочери, начинается с приходом жены: Никифоров лгать не очень умеет, точнее, лжет-то он частенько, но при этом глаза у него бегают, голос виноватый, интонации ненатуральные, и жена, как детектор лжи, сразу это чувствует. С детской бесхитростностью она пытается поймать его на какой-нибудь мелочи, спрашивает, например, как же они с этим мужиком, с которым Никифоров ездил, спали на одной, пусть даже двуспальной кровати, интересуется не только фотографиями, привезенными мужем, но и фотопленками, как будто он такой дурак, что не уничтожил их ещё на Кипре! Но Никифоров стоит как скала, как непробиваемая стена, которую противник хочет взять тараном. Конечно, он ожидал, что Лерка будет недовольна им, может быть, даже обижена, но такой реакции не предвидел. Он пытается задобрить её подарком, достаёт из чемодана колечко, но жена негодует: во-первых, почему он один, без неё ездил по заграницам, во-вторых, почему не сказал ей о своих планах заранее, в-третьих, на какие, интересно, деньги он путешествовал? Её самолюбие задето и оскорблено, а в этом состоянии она становится многословной, ей трудно выразить свою мысль коротко и четко, и Никифоров приготовляется к длительной ссоре со слезами, жениными попытками откровенного разговора, к тому, что ненавидит Никифоров больше всего: выяснению отношений, которые для него давным-давно умерли. И жена для него уже давно - прочитанная книга, когда-то, может быть, любимая, нужная и важная, а теперь неинтересная и неволнующая, перечитывать которую не хочется. И он не знает, кто в этом виноват, он или Лерка, и бывает ли кто-то виноват вообще в такой ситуации, просто всё имеет свое начало и свой конец, и их отношения для него исчерпаны. И Никифоров понимает, что виноват перед женой, но не в том, в чем обвиняет его Лерка, а в другом: в том, что нет у него силы и решимости уйти, освободить жену и себя, начать другую жизнь.

- Нет, ты скажи, есть ли у тебя на свете человек ближе меня? Как же ты мог так поступить со мной?

Может быть, у него и нет никого ближе этой вот плачущей сейчас женщины, но думать так в эту минуту ссоры и глухой защиты Никифоров не может.

- Ну, как я поступил? Подумаешь, съездил на недельку отдохнуть один, что тут такого? - Никифоров ощетинился в самообороне и жалеет лишь о том, что вообще сказал жене про свою поездку на Кипр, ведь можно было это вовсе скрыть, замести все следы: никаких фотографий, загранпаспорт с визами потерять и концы в воду.

- Ну, хорошо, а откуда такие деньги? - плачет Лерка. - В доме столько дыр, а ты?

- Накопил за почасовку, имею я право потратить их на себя или нет? - пытается наступать Никифоров.

- Знаешь, ты мне похож на жестянщика.

- Какого ещё жестянщика?

- А из книги "До свидания, мальчики!" Тот тоже целый год жил в нищей сапожной будке, экономил копейки, чтобы потом летом надеть белый китель и разыгрывать из себя перед женщинами капитана дальнего плаванья.

Никифоров с трудом вспоминает книгу, читанную в юности, и этого жестянщика, который тогда у них, максималистов-идеалистов, действительно вызывал презрение и насмешки: что знали они о жизни в то далекоё время? Но сравнение с жестянщиком обидно, потому что какой-то тонкий смысл в нём присутствует, тут Лерка наступила ему на больную мозоль: он ведь действительно несколько лет тайно от всех собирал деньги, откладывал по крохам, ещё даже не зная, на что их потратит. И, конечно, жена не знает, не может знать, но неужели догадывается, что всегда приходится ему играть перед женщинами какую-то роль, быть не тем, что он есть на самом деле?

- Ну и что? - кричит Никифоров. - Ты что хочешь знать? Есть ли у меня женщина? Нет у меня никого! - он говорит почти правду, потому что Марина вряд ли снова захочет его, она отрезанный ломоть, и, значит, в данный момент он верный, уставший, вернувшийся не куда-нибудь, а домой, муж.

Наконец Лерка чуть успокаивается: нужно готовить ужин, а Никифоров идёт в гараж посмотреть, как и что с машиной. И здесь, в гараже, сидя в своей старенькой машине, по которой он соскучился за месяц отлучки, Никифоров чувствует, как он несчастен, как устал от всех своих женщин: Марины, и Ольги, и Лерки. Ему хочется чистой, здоровой, спокойной жизни, без женщин, их нервов, слез, претензий, и он думает, что, наверно, этот осенний эпизод был последним всплеском эмоций, и слава Богу, и нужно писать отчет о командировке, заканчивать статью в институтский сборник, как-то сосуществовать с женой, завтра же возобновить тренировки - Никифоров занимается бегом - а то за время отдыха сердце опять пошаливать стало - одним словом, жить дальше. Но всё это будет завтра, а сейчас ему хочется проехаться по городу с ветерком, прогулять застоявшуюся тачку и как-то успокоиться после всех треволнений. Он выезжает из гаража и медленно едет по опустевшей к этому часу улице. Только-только зажглись фонари и осветились окна домов - грустный и невыразимо прекрасный миг в городе. Никифоров выезжает на центральную дорогу, но продолжает ехать медленно, вглядываясь в забытый за месяц отсутствия городской пейзаж. Его глаза привычно регистрируют старую рекламу, старые колдобины на шоссе, проходящих мимо женщин. Вот впереди идёт одна. Короткая стрижка "под мальчика", как говорили в его молодости, стройные ножки в черных чулках, несет тяжелую сумку... Никифоров равняется с женщиной и заглядывет ей в лицо: она красотка, молодая. "Почему бы не сделать ей приятное?" - думает вдруг Никифоров.

- Девушка, вам, я вижу, тяжело нести сумку, давайте подвезу вас, - предлагает он, останавливая машину.

Красотка смотрит на Никифорова оценивающим взглядом - ему хорошо знаком этот взгляд - и неожиданно легко соглашается на предложение немолодого, и видимо, с её точки зрения, положительного мужчины, без лишних слов садится рядом с ним.

- Никифоров Игорь Васильевич, - представляется Никифоров. - А вас как по имени-отчеству?


© Евгения ВЛАДИМИРОВА


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!