Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Стать свободной

Я пришла, и начали отношения с этим специалистом складываться так, как буд-то играем в войну: он наступает, а я уступаю, он хвост распушает, помахивает им, завлекает, он "да-да-да", а я так по-дамски "нет-нет-нет". Какая старая игра! Удивительно, что некоторым она никогда не наскучивает...


Про зиму нашу говорят: четыре метели по четыре недели. Снега выпадает до второго этажа, лежит он полгода и не хочет таять до мая. И долгая эта, почти вечная зима так утомляет, что летнего отпуска ждем, как любовник молодой минуту верного свиданья.

И вот подобно перелетным птицам, которые не могут не подняться стаей и ле-теть куда-нибудь в Африку на места зимовий, мы тоже вдруг снимаемся с места, летим, едем, покрываем тысячи километров пути в поисках летнего блаженства. Жизнь наша измеряется не годами, как у всех, а двухлетиями - дорога-то оплачивается раз в два года - от отпуска до отпуска.

У нас (городская детская библиотека, восемь сотрудниц плюс заведующая) график отпусков составляется обычно в январе. Ещё елка, святки, а счастливцы, которым "положена дорога", - уже в предвкушении.

- Вот увидите, наша дама (имеется в виду заведующая) возьмет себе бархатный сезон, - говорит подруга моя Викуся, когда мы выходим покурить в темнушку под лестницей - место самых откровенных разговоров.

- А ты сомневалась? Да ещё и путевку льготную выбьет, - подхватывает наша Любительница горных лыж, которой вообще-то наплевать, кто когда пойдет в отпуск: у неё нет конкурентов на вполне ещё зимние по камчатским меркам март и апрель.

- А мне что-то и отпуска не хочется, куда одной-то тащиться? Может, не брать в этом году? - советуюсь я с ними, поскольку скрывать мне нечего: все давно уже знают (а может быть, узнали и раньше меня - такое часто бывает), что муж мой живет не до-ма, а у новой любимой.

- Ах, если бы я была свободна, да ещё как ты - Стрелец! Уж я бы! - мечтает Любительница.

- А может и в правду, взять отпуск, махнуть на родину? - раздумываю.

- Ну, я бы обязательно поехала, взяла бы путевку куда-нибудь на Средиземное море, наелась хоть фруктов до отвала и вообще, чего дома сидеть? - говорит Лыжница.

И как-то получается так, что когда заведующая, "дама прекрасная во всех отношениях", предлагает мне май-июнь, я соглашаюсь, несмотря на сопутствующие обстоятельства моей жизни. И с этого момента начинаются мечтания: в мае на материке деревья в цвету - не видела этого сто лет, сирень, тюльпаны, первая редиска, огурчики, тепло. Нет, хорошо, даже замечательно, что отпуск в мае. И вечерами, длинными в опустевшем доме, теперь есть чем заняться. Шью легкие платья из ситца, которые будут носиться в блаженном отпуске.

Время до него идет как-то странно: то летит почти незаметно, то вдруг застревает в марте. Не люблю я 8 Марта, этот дурацкий женский день, всегда не любила, а сейчас и подавно. На работе накануне праздника обычный междусобойчик, поздравления, все нарядные, возбужденные, почему-то счастливые, чему радуются? Я раньше всех ушла, сославшись на то, что якобы иду сегодня в ресторан с одним знакомым. "Потом расскажешь?" - спрашивают. - "Расскажу, расскажу, в секрете держать не буду", - отвечаю я.

А дома, за закрытой дверью, я горько-горько плачу, только чтоб никто не видел, не жалел. Уже поздно, часов в десять, неожиданный звонок от бывшего мужа Игоря с поздравлениями. "Спасибо", - говорю. "Да, всё прекрасно, - говорю. "Что именно? Да вот в отпуск скоро поеду, это, например, прекрасно". Он "очень-очень доволен по этому поводу", обещает отвезти меня в аэропорт, к самолету, а больше говорить нам как будто и не о чем. И я, которая веду с ним бесконечные заочные диалоги в мои одинокие вечера, думаю, почему мне так трудно наяву разговаривать с ним? От обиды ли, что предпочел другую жизнь, перечеркнул и меня, и наше прошлое? И как странно: столь-ко лет засыпали на одной подушке, пили из одного стакана, а сейчас - чужие. И я снова плачу, Бог знает о чем! И такой был длинный этот март, что подруга моя Викуся даже решила познакомить меня с одним из своих многочисленных дружков. "Тебе срочно мужик нужен", - говорит.- "Слушай, ну почему теперь все на сексе помешались, чуть что сразу слышишь: недотрахалась. А мне душевного не хватает". - "Вот переспишь с мужиком и эмоциональную близость к нему почувствуешь". - "А если наоборот - отвращение?"

Я ведь уже пробовала "переспать" - Вика об этом не знает - когда муж мой медленно так отплывал от моего берега, приходил домой поздним вечером, всё о чем-то думал, улетал в мыслях, молчал, и молчание это, уже понятное мне, причиняло невы-носимую боль, выводило из себя. Было это в середине октября, дни стояли удивительно теплые для нашего северного климата, даже дожди, если и выпадали, то теплые, из Японии что ли. После работы я часами, до изнеможения, ходила по городу: не несли ноги в пустой дом. Иду по главной нашей улице, никого и ничего не вижу, а просто в такт шагам читаю стихи: дождь идет - стучит о стекла - и лицо земли поблекло точно лик у той унылой - той кого оставил милый - дождь идет а перестанет окна иней затуманит снег покроет склоны этикак тоскливо жить на свете. Тогда-то и познакомилась с одним прямо на улице, на автобусной остановке. Подходит ко мне мужчина и спрашивает, давно ли был 26-ой автобус. "Не знаю, не видела" - "А я вас вижу не впервые на этой остановке. (Мы как раз на "Областной больнице" стоим). Вы наверно в больнице работаете? Давайте угадаю, кто вы? Вы медсестра, правильно?" - "А вы, по всей видимости, Шерлок Холмс", - говорю я ему. - "Угадали", - смеется он, - я действительно майор ФСБ". Слово за слово - так и познакомились. "Я замужем", - сообщаю ему, а он оглядел меня критически: "Нет, на замужнюю непохожа, я в этом деле специалист". Прощаясь, он говорит, что будет ждать меня завтра в шесть часов здесь же. Я пришла, и начали отношения с этим специалистом складываться так, как будто играем в войну: он наступает, а я уступаю, он хвост распушает, помахивает им, завлекает, он "да-да-да", а я так по-дамски "нет-нет-нет". Какая старая игра! Удивительно, что некоторым она никогда не наскучиваает. Но главное, это я сразу почувствовала, нет у меня к нему интереса: ни к биографии его, ни к мужским его достоинствам. И все-таки я с ним несколько раз встречалась: бродили по улицам, заходили в бар. Сидим как-то за столи-ком, он мои руки гладит, целует, говорит "какая маленькая ручка" и прочую чушь, а мне даже это стыдно, неловко, как же я с ним в постель лягу? Нет, чувствую, не смогу переступить черту: не нужен мне чужой мужчина, не нужен. Так и закончилась моя проба.

И Викусе я об этом случае не рассказывала, и вообще никому. Представляю, как бы все смеялись: верность и постоянство нынче смешны, не входят они в число чтимых людских добродетелей.

Так что от Викусиного предложения я отказалась: видно, я однолюб или однолюбка?

Что меня спасает, так это работа. Не то чтобы я была трудоголиком, просто люблю книги, они меня завораживают. Место мое в отделе комплектации, с читателями я не общаюсь, зато все новинки через меня проходят, и с ними (это вроде наркотика) я забываю свою, чего уж тут скрывать, неудавшуюся жизнь и одиночество. Вдруг мне приходит в голову, что чем-то я похожа на старых выживших из ума теток, которые по десять собачек в доме держат: те тоску свою братьями меньшими лечат, а я - книгами. И я бросаюсь в какие-нибудь гости, хожу с Викусей на лыжах, придумываю домашние дела. И всё же никогда, никогда я так много не читала, как в эти месяцы до отпуска!

И вот наступает май, и чем ближе к отъезду, тем сильнее меня охватывает паника: в жизни не ездила в отпуск одна...

Бывший муж везет меня в аэропорт на бывшей нашей, а теперь чужой для меня машине. Я, как пассажир в такси, сижу неловко, боком, и он учит меня быть осторожной, не всем и каждому доверять и ни в коем случае не говорить, что я с Камчатки, а то примут за богатую и обворуют, и так далее. Ещё он советует из Москвы позвонить брату, чтобы приготовил нашу квартиру - он так и говорит - к моему приезду (как у мно-гих северян, стоит у нас на родине закрытая квартира, куда когда-то должны были мы вернуться). А я смотрю на его профиль и чувствую, что сейчас разрыдаюсь: так люблю я это родное мне лицо чужого человека! И чувствую, как слезы уже катятся, помимо воли и желания, а он говорит: "Ну-ну, прекрати немедленно!" Мне так стыдно, что он видит мою боль, но ничего поделать с собой не могу. Из-за всего этого я просто счаст-лива, когда объявляют посадку, и чуть ли не первая прохожу в так называемый накопитель.

Неужели я свободна от всех на свете любопытных глаз!?


* * *

Итак, я приехала в город детства, где начиналась моя жизнь, мое счастье, а следовательно, и горе. Бродила по майскому городу, как ветеран по местам прошедшей боевой славы: вот в этом сквере Игорь впервые поцеловал меня, а тут мы поссорились, а под этими часами назначали свидания, в этот кинотеатр любили ходить - смутные образы, обрывки воспоминаний, несказанные слова носились в голове и не давали покоя. Состояние мое делалось невыносимым: видимо, я сходила с ума. В какой-то книге, помню, читала я, что нельзя возвращаться в места, где вам когда-то было хорошо. Зачем же я, а...?

Такой отпуск, уговаривала я себя, выпадает раз в жизни: нужно избавиться от боли и горечи, научиться жить без счастья, ничего не хотеть для себя и не умирать.

А в городе царствовала молодая трава, ещё клейкие нежно-зеленые листочки деревьев пахли терпкой свежестью. Дни стояли теплые, длинные, всюду, на западный манер, - такое раньше мы видели только в кино - открывались летние кафе: пара-тройка столиков под яркими тентами и готово. Женщины в летних одеждах смотрелись красавицами, и публика приобретала некий куруртно-отдыхающий вид, а скамейки бульваров вечерами были усижены влюбленными парочками - в воздухе просто носилось весеннее возбуждение, может даже вожделение. Зря, зря я выбрала для отпуска этот месяц май, мне больше подошла бы зрелая, даже умирающая осень.

В один из моих томительных майских дней я собралась навестить свою школьную учительницу. Когда-то, давным-давно, в её доме собиралась наша школьная ком-пания, мы пили вино, пели под гитару, муж Надежды Николаевны бархатным голосом исполнял свою коронную "Там, где Ганг струится в океан", и все девчонки были в него тайно влюблены, здесь начинались наши школьные романы, лились слезы разочарований, грелись наши души, впервые столкнувшиеся со взрослым несовершенством мира. А потом мы вдруг выросли, разбрелись, разъехались и, как часто случается, ушли из "дома".

"Приехала? Так приходи в гости, посидим, повспоминаем. Может, последний раз свидимся, мы ведь скоро уезжаем", - сказала Надежда Николаевна по телефону.

С цветами, конфетами и прочими подарками не хотелось тащиться в обществен-ном транспорте через весь город, и я остановила машину. Назвала адрес и уселась на переднее сидение. "С цветами, а почему такая грустная? - спрашивает водитель. - И по говору слышу: не местная?" Давно я заприметила, что самые словоохотливые мужчины в нашей стране - таксеры, отказ от разговора воспринимают как обиду, потому включаюсь в обмен малозначительной информацией: "Местная, местная, просто давно живу на севере". - "А как давно?" - "Лет двадцать", - отвечаю. - "Сколько же вам лет?" - "Ну чего он пристал, - думаю, - разве у женщин спрашивают возраст?" и говорю: "Тридцать точно есть, а дальше не считала" - "Надо же! Неужели вы там от холода консервируетесь? Я бы от силы вам лет двадцать пять дал, ну тридцать максимум". - "Ну, спасибо за комплимент", - я не смеюсь, даже не улыбаюсь таким глупостям. Так мы всю дорогу перебрасываемся какими-то необязательными фразами, а когда я с ним рассчитываюсь, он вдруг говорит: "Давайте я вас назад отвезу, а? Часа два вам хватит? Так я буду ждать на этом же месте, вы не против?" Я, как ни глупа и неопытна в таких делах, понимаю, что в предложении случайного моего шофера намек на дальнейшее знакомство, поэтому теряюсь: ну не могу я с мужчинами строить отношения, разучилась! "Что вы, что вы! Не стоит", - говорю и быстро прячусь в подъезд.


У Надежды Николаевны - сборы в дальний путь. Книги стоят упакованные в пачки, муж её укладывает в ящик посуду. "Вот, решили контейнер брать, - говорит он, - всё из-за книг, Надя без них не может".

Быстренько накрывается стол, и мы, как когда-то встарь, пьем вино, вспоминаем всех наших, кто есть кто и где сейчас этот кто. А потом Надежда Николаевна говорит: "Ну, рассказывай", и я рассказываю ей свою обычную историю, стараясь не вдаваться в лишние подробности или там обвинять в чем-либо Игоря, к чему? "Так ты думаешь, это случайность или закономерность?" - спрашивает она. Как бывшая отличница на уроке, я пытаюсь правильно ответить на её вопрос, вспоминаю старые обиды, измены, сопутствующую им ложь, закрытость его души - и говорю: "Закономерность". "А коли закономерность, то и не страдай. Знай, Аля, он тебя не стоит. Да и как можно любить того, кто сделал тебе плохо? Не понимаю".

Когда мы прощаемся, Надежда Николаевна обнимает меня и шепчет, что я ещё буду счастлива, Бог вознаградит меня за мое чистое сердце, она верит в это. Спускаясь по лестнице, я думаю, что моя учительница ещё дальше от реальности, чем я, если на-деется на вмешательство высших сил в судьбу маленького человека: их ли это дело?


Выхожу из подъезда и вижу: меня поджидает знакомый, старый разболтанный "москвич", дверцы которого открываются передо мной, как по волшебству.

- Вадим, - представляется мой водитель.

- Алевтина.

- О Боже! Ну и имя! Это как же тебя муж зовет? - он уже перешел на "ты", отмечаю я, но так, наверно, и надо?

Имя у меня действительно дурацкое, старомодное какое-то, я, честно говоря, его стесняюсь, но не называться же мне первому встречному-поперечному детски-домашним "Аля"?

- Муж, - говорю, - объелся груш. Пусть я буду - Тина. Так сойдет?

- Неплохо, - он пробует на язык мое новое имя: "Тина".

- Хочешь прокатиться?

Я, растревоженная душевным стриптизом, хочу сбросить с себя какую-то тяжесть, хочу прокатиться,

хочу быть не собой - не Алей, а Тиной.

И вот мы едем по уже стемневшему городу, украшенному освещенными окнами, фонарями и сверкающими вывесками. Почему-то всегда для меня поздние сумерки не-выносимо печальны и красивы: наверно я умру в такой час. Вадим молчит, и я искоса, украдкой рассматриваю его. Он молод, (конечно, по сравнению со мной), худ, может даже красив - этого в темноте машины не видно - во всяком случае нет в его лице ниче-го грубого или отталкивающего.

- Нравится? - спрашивает он, видимо, почувствовав мой взгляд.

- Что? - теряюсь и стесняюсь его вопроса.

- Ну, то что ты видишь?

- Не знаю, - я действительно не знаю. Помню только, когда впервые увидела Игоря, у меня что-то в груди дернулось и сжалось, а сейчас ничего такого нет. Правда, я как-то волнуюсь: сто лет не была наедине с мужчиной, почему-то хочется понравиться, но никакого "солнечного удара" не испытываю.

- Слушай, а ты вообще кто?

А кто я на самом деле? Брошенная жена? Библиотекарь?

- Никто, - говорю.

- И я никто, - он вроде смеется, а все же в голосе горечь - уж это-то чувство мне хорошо знакомо.

- У тебя что-то случилось?

- Да так, ерунда, не обращай внимания. Давай лучше я тебя домой отвезу.

Такая быстрая смена намерений даже оскорбительна. Почему мужчины позво-ляют себе так ко мне относиться? Как мне стыдно, неловко, что вот не понравилась, не соответствовала ожиданиям, не поддержала интерес. "Ну, чего же ты хотела, посмотри на себя: ни ног от ушей, ни дамских округлостей - дворняжка, произвести впечатления не умеешь, ни кокетства, ни черта в тебе нет", - занимаюсь я привычным самоедством.

Вадим не попросил мой телефон, не назначил свидания - я уныло плелась на свой пятый этаж. Уже в квартире услышала непрерывный гудок машины, вышла на балкон: это он. Увидел меня, кричит: "Дай телефон, я тебе позвоню". Я номер прокри-чала, уверенная, что ни за что не позвонит.

Но он позвонил и стал звонить каждый вечер. Теперь каждый вечер в час назна-ченный, часов в одиннадцать, раздается звонок. Если не брать трубку, звонок будет длиться вечность. Я уже знаю всю его жизнь и представляю, как он пришел с работы, принял душ, поужинал и соснул перед телевизором, а теперь, сидя в кресле с каким-нибудь дринком в руке, избавляется от одиночества в беседах с почти незнакомой женщиной. Он рассказывает мне очередную порцию своей "обычной истории". Почему мне? Я его об этом не спрашиваю. Наверно, больше некому, а, может, перед чужим че-ловеком легче открыться: с того дня мы не виделись и ни о каких встречах разговора не было.

Его мещанская драма такова. Ему 35 лет, а женился он рано, любил до смерти и ревновал, как Отелло. Девчонка его была беднее церковной мыши, просто в одних трусах её взял, а его родители состоятельные и были против. Тогда он институт бросил, пошел в шахту, деньги все на жену тратил, она у него в ансамбле "Донбасские зори" танцевала, одевал как куколку. Ну, потом сын родился, квартиру на шахте дали, а жена по гастролям разъезжала: артистка. Она хоть и без образования, но вращается в кругу интеллигенции, утонченная стала, не ему чета. Он быстренько в институте восстановился, правда, на заочное отделение пошел, ну, чтоб от неё не отставать. Закончил, а тут как раз перестройка: инженеры никому не нужны, все кинулись в торговлю. Так он на шахте и продолжал вкалывать, а жена всё танцует и танцует. А она красавица (ты таких не видела, говорит), и поклонников у неё черт знает сколько, и он ревнует, конечно. И по делу, оказывается. Что-то скрывать ей удавалось, а всё - нет, не получалось. Но он прощал, мучился, корёжился, но бросить не мог - любил так. А примерно с год, как она сама от него ушла, и видела бы я, к кому! Старый пердун, из тех, знаешь, кто на шее платочек повязывает, шейку морщинистую прячет, сразу видно, любит только себя, чем жену охмурил - не понятно. Сына жалко, хотя они видятся раз в неделю точно как штык, парню отец нужен. А он шахту бросил, на фига ему гробиться, если не для кого, теперь таксует понемногу.

В общем, всё почти как у меня, как у других, тех, от кого ушли, кого бросили: уязвленная гордость, незабываемая обида, неумершая любовь вперемешку с ненавистью, невозможность найти замену тому, кто тебя покинул, неверие в себя и прочие комплексы.

Знает ли он, что лекарство от любви - новая любовь, спрашиваю его как-то.

- Может ты думаешь, что у меня после Тани баб не было?

Я, если честно, так именно и думала: что тут такого? У меня, например, после Игоря никого не было.

- Чего же ты ко мне пристал? На кой черт каждый вечер передо мной раздева-ешься? - и вешаю трубку.

Вадим не звонит несколько дней. Бог с ним, думаю я и собираюсь на недельку к морю. Во-первых, наступил июнь, началась жара, термометр показывал 32 градуса, во-вторых, море у нас, можно сказать, свое: Азовское, в ста двадцати километрах находится. В былые времена мы с Игорем всё ближайшее побережье изъездили: Ялта, Мелекино, Седово, Гурзуф, Белосарайская Коса. Места сами по себе убогие, кроме моря синего да песка желтого не на чем глазу остановиться, но я даже люблю эту природную скудость: она мне родная. Вот я и решила пожить на косе. Сниму комнатку у старушки, куплю в каком-нибудь пансионате талоны на питание, чем не отдых?

В час назначенный снова звонок.

- Ну, ты остыла? - спрашивает, - чем занимаешься?

- Вещички собираю, завтра на Белосарайку уезжаю.

С той стороны минутное молчание, а потом:

- Я тебя отвезу. В котором часу заехать?


Я не узнаю Белосарайку. Когда-то пустынный берег застроен пансионатами, "крутыми" дачами, а маленькие белые хатки местных жителей рядом со всем этим новостроем выглядят бедными родственниками, нелепо притулившимися к удачливым богатеям. С трудом нахожу совсем уже покосившийся домик бабы Маши, где лет десять назад снимали угол. Остановиться у неё можно, только "условия, сами видите, какие, сейчас приезжие всё больше по пансионатам размещаются". А меня устраивает маленький дворик с чахлыми деревцами, худой и голодной собачкой Жучкой, простота и бедность бабы Машиного быта, или лучше - бытия.

"Вы идите искупайтесь, а я комнату приготовлю", - говорит баба Маша, и мы, наскоро переодевшись в купальники, спешим к морю. День ветреный, и море в барашках. Песчаный берег почти пуст - народу в начале июня не много. Пробую воду - брр, ещё холодная! А Вадим, как щенок, выпущенный на волю, носится по кромке воды, обдает меня солеными брызгами, тянет в воду.

- Тинка, как хорошо! Почему мы раньше сюда не поехали?

- Господи, мы же знакомы всего ничего.

- Я тебе скажу по секрету: в прошлой жизни я был, наверно, рыбой или китом. Всегда у моря что-то такое особенное чувствую.

- А вдруг ты был акулой? Знаешь, без меня купайся, а я привыкать буду, я точно не была русалкой, даже плавать толком не умею.

Он ныряет, плавает, резвится в море, а я, растянувшись на песке, загораю и думаю, что нужно отдать ему должное: никаких дурацких заигрываний, натужного юмора, выпендрежа, пока сюда ехали, с его стороны не было. Один раз, правда, он положил вдруг руку на мое колено, а когда я дернулась, сказал: "Ты дикая какая-то, наверно, кроме мужа, ни с кем?" Я промолчала, потому что не могу этот вопрос обсуждать, тем более с ним.

И сейчас я стараюсь вести себя непринуждённо, делаю вид, что мы просто старые приятели, между которыми нет ничего, кроме дружеских отношений, и разве это не правда?

День тянется неестественно долго: мы плаваем, загораем, обедаем в каком-то приморском ресторанчике, по берегу моря доходим до конца косы, возвращаемся обратно, когда начинает темнеть. Баба Маша приготовила комнату, мы осматриваем её, и наши глаза встречаются: тут одна кровать и надо сейчас принимать решение. "Я останусь. Ты согласна?" - спрашивает его взгляд. Меня колотит непонятная дрожь, я и хочу, чтобы он остался, и боюсь этого, и стесняюсь своего желания, и не знаю, что нужно говорить и делать в таких ситуациях. Вадим подходит ко мне близко-близко, обнимает и заглядывает в глаза. "Согласна", - отвечаю я внезапно пересохшими губами. "В машине есть шампанское, я принесу", - он чувствует, что мне нужно побыть одной. "Что я делаю? Я не люблю его, он вообще мальчик по сравнению со мной, к чему это?" - я судорожно хватаюсь распаковывать сумку с вещами, разбрасываю всё куда попало, мне хочется убежать за тысячи километров, чтобы ничего-ничего не было.

Вадим находит меня у моря. Я сижу между двумя баркасами - прячусь от разгулявшегося ветра. Волны бьют в берег, как в барабан, издавая глухой и сильный звук, ветер поднимает песок и сыплет его в глаза. Совсем стемнело, где-то на горизонте вспыхивают зарницы - будто природа чего-то тревожно ждет...

- Ты плачешь? - спрашивает он и обнимает за плечи, целует в глаза, прижимает к себе. - Давай выпьем шампанское, оно, правда, сильно нагрелось за день.

Нет ни бокалов, ни кружек - мы пьем теплое вино прямо из бутылки, и я хочу быть пьяной. Чувствую его руки, губы, он шепчет какие-то слова, сливающиеся с вет-ром, прижимает меня к себе так сильно и нежно, голова моя кружится, я становлюсь вдруг невесомой, по телу проходит сладкая судорга, желание становиться сильней мое-го рассудка, и я раскрываюсь навстречу чужому мужчине. О чудо! Как он прекрасен, как напряжен, как сладок!

Я не знаю, сколько прошло времени. Когда прихожу в себя, Вадим сидит рядом и курит.

- По-моему, нам не мешает смыть песок, - говорит он.

Заходим в черную, теплую, пенящуюся воду - впервые в жизни я обнаженной плаваю в море и испытываю такое блаженство, о котором не подозревала раньше. Наши тела встречаются в воде, и это восхитительное чувство прикосновения снова вызывает прилив желания. Ощущаю его упругую плоть, он приподнимает меня, я обхватываю его ногами, и мы сливаемся в одно существо, и мне кажется, что лучше этого я ничего не испытывала в жизни.

Мы лежим на песке, курим одну сигарету и говорим, говорим, как будто до этого каждый промолчал год в одиночной камере и теперь спешит выговориться, излечится от немоты.

- У меня никогда не было маленьких женщин. Я увлекался, знаешь, такими, - в воздухе он рисует нечто крупногабаритное, в чем, однако, легко угадаваются пудовые груди и круглые бедра. - А ты как изящная статуэтка.

- Знаю, знаю. Как в анекдоте, что девяносто девять процентов мужчин любит толстых, да? Почему же вдруг изменил своим вкусам?

- От удивления: не встречал такую застенчивую, дикую, и, знаешь, сразу почувствовал, нежную. И потом, ты же меня неделю слушала терпеливо, а я всё гадал, когда тебе надоест.

- Мне было интересно.


Когда мы возвращаемся к бабе Маше, свет всюду потушен, глубокая ночь. Пада-ем на свежие простыни и мгновенно проваливаемся в сон, последнее, что я успеваю подумать: я свободна, свободна... Я наконец свободна.


© Евгения ВЛАДИМИРОВА


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!