Энциклопедия женских заморочек

Я пошел проверить, работает ли цветочный магазин в воскресенье. Работал. Но ее не было за кассой. Вероятно, они чередуются.

Алечка пришла прямо ко мне в класс. Обнаглела в корень.

- Привет. Ты как себя чувствуешь?

- А почему ты задаешь такой пенсионерский вопрос?

Алечка пожала плечиками:

- Ты был на пикнике такой странный. После того, как пришла Блондинка. И вчера, я тебе звонила, мне сказали - он болен.

- Соврали. Это я писал рассказ. Хочу сделать тебя.

- В смысле, трахнуть?

- Ага, - ответил я, притянул ее к себе за ремень джинсов и поцеловал в губы.

Мои дауны-одноклассники взвыли от восторга.

Алечка была похожа на смятую и подожженную бумагу. Пылала и смущалась.

Домой мы шли вместе. А я планировал зайти в цветочный, и я не собирался ломать свои планы из-за навязавшейся мне мелкой умной.

- Стой здесь, жди. Тебе будет сюрприз, - велел я.

Ландыш была за кассой. Я увидел ее грудь, обтянутую тоненькой белой водолазкой. И приказал себе - терпи! чертов идиот! нельзя каждый раз показываться Ей со следами оргазма на роже.

Оргазм и слабоумие - очень сходные состояния.

Вообще, физическая любовь отвратительна.

Как бы я хотел не любить тебя физически, Ландыш. Здесь я уже увидел ее имя на бейдже - Ландыш Рахметова.

Значит, татарка?

- А Ландыш - это татарское имя? Здрасте, - сказал я.

Она сразу узнала благородного юношу, который дал ей свою куртку.

- Наверное. У меня папа татарин. А мама - русская.

- От смешения рас получаются удивительные генетические плоды. Самые красивые и самые талантливые.

Она засмеялась. А я не стал держать паузу, я пошел к витрине и выбрал два букета. Оба одинаковые - садовые ландыши.

- Можно вот этот доставить по адресу? - спросил я.

Продавщица хорошо смотрелась среди цветов. Потому что была похожа на мартышку. Ей бы еще пару бананов в лапы - и были бы реальные джунгли.

- Конечно! Записку писать будете?

Я написал.

"Я чувствую, что от перегрева крови мои сосуды надорвутся и лопнут, и плоть моя разлетится клочьями красного, ярко-красного... И я хочу, чтобы ты увидела это. Ярко-красный - это цвет моей страсти. По-другому ведь я не могу показать тебе ее цвет".

Это был отрывок из моего рассказа.

Я положил его в конвертик и подписал: "Ландыш Рахметовой. В кассу".

Потом заплатил за два букета и ушел. Стараясь не смотреть на Ландыш.

- Это мне? - спросила Алечка. - Я не люблю цветы, Руська! Это так сентиментально.

А самой понравилось, шла и нюхала этот веник до самого дома.

Я ждал в семь около цветочного. Ландыш вышла с продавщицей-мартышкой и еще двумя какими - то бабцами. Они увидели меня и начали ржать.

- Вон твой поклонник! - крикнула мартышка. - Ты к тете Ландыш, мальчик?

Ландыш совсем не была по возрасту тетей. Ей было лет двадцать, самое большее - двадцать два.

А вот мужик с ней в лесу был реально дядька - тридцать пять, тридцать семь.

- Я бы пришел к вам, - ответил я, - но ваш имидж не соответствует моим представлениям о красоте.

Обезьяна не обиделась, потому что ни хрена не поняла. А Ландыш подошла ко мне.

- Ты это серьезно?

- Да. Ты прочитала?

- Прочитала. Пойдем, проводи меня.

Мы пошли. Рядом. Дома уже светили электрическими глазами-окнами. И было тепло, весна без границ.

- Можно, я тебя возьму под руку? - спросил я.

- Нельзя, - твердо ответила Ландыш. - Я вот что хотела тебе сказать. Конечно, твое чувство меня тронуло. Но я ведь не свободна.

- Он тебе не муж, - сказал я. - Я это понял еще в лесу. И он женатый.

- Ты не по возрасту проницательный, - сказала Ландыш. И впервые с прицельным интересом глянула на меня.

- Мое хобби - наблюдать за людьми. Я собираюсь стать писателем. Или режиссером, в крайнем случае.

- Володя - режиссер, - сказала рассеянно Ландыш.

- Какой Володя?

- Тот, который был со мной в лесу.

- Он снимает тебе квартиру, - сказал я. - Он наобещал тебе развестись с женой, но уже год, как не разводится. Ты сидишь вечерами одна и смотришь на телефон. А сама ты не из нашего города. Михальский район или Корнеевский.

- Корнеевский, - сказала она, повернувшись ко мне.

Свет из ее глаз влился в меня.

Мне стало страшно почему-то.

- Да, я из района. И он снимает мне квартиру. Но ты не очень проницателен, будущий писатель. Володина жена давно знает. У нее есть другой мужчина. Они не могут развестись. У них дочка, тринадцать лет, у нее опухоль мозга. Нельзя нервировать девочку.

- Это вранье, про дочку, - сказал я быстро. - Он тебе врет, чтобы оправдать себя.

- Я ее видела, - сказал Ландыш. - В инвалидном кресле. Неоперабельная опухоль. Мы ждем смерти. Ты представляешь себе, четыре взрослых человека ждут смерти ребенка, чтобы устроить свою жизнь?

Она не сдержалась, заплакала и бросилась к своему подъезду.

Я подумал, что за ее слезы готов убить.

Кого?

Кого угодно.

В те дни, когда Ландыш работала, Володя приезжал за нею. И я мог только прийти к закрытию магазина и посмотреть вслед синему бумеру. Ландыш улыбалась мне и махала рукой. И Володя махал. Конечно, она рассказала. "Видишь мальчишку, такой длинный, нескладный? Он в лесу мне куртку дал, помнишь? Втюрился в меня, глупый ребенок".

Я старше тебя, Ландыш. Я знаю все про эту Вселенную, в которой шесть миллиардов умственно убогих и одни нормальный (я).

- Приходи ко мне в субботу, - сказала Алечка, - у меня родители уезжают в Тверь к тете.

- И тебя оставили одну? Такую мелочь?

- Я сама захотела остаться.

Алечка помолчала и добавила:

- Нарочно!

У меня была альтернатива - идти к Лёке с Зыликом, где будут пиво и какая-нибудь пресная кинушка на дивиди. Я выбрал Алечку. Надо доводить эксперименты до конца. А то я совсем все забросил, только писал про Ландыш и выслеживал Ландыш.

У Алечкиных предков была большая и шикарно обставленная квартира.

В холле стояло в кадке растение с чудовищными листьями.

- Арековая пальма, - отметил я.

- Все-то ты знаешь, - сказала Алечка.

- А кто твои предки?

- Мой папа - зам главы администрации города. А ты не знал?!

- Я не корыстен, Аля. Тем более, что мой папа...

- Я знаю. Банк "Столица".

- Все-то ты знаешь.

- А у твоей мамы издательство. Она по-любому тебя будет издавать. Даже если ты будешь писать полную херню.

Я не стал рассказывать мелкой про свои отношения с мамой, с маминым жиголо, с мамиными заскоками на тему: "Фрейд отдыхает".

- Почитай мне свое что-нибудь, Алька. Я ведь ничего твоего не читал.

Мы сели на Алечкиной кровати. Она ломалась, как сдобный пряник - это плохо, это сыро, это я в шестом классе написала... Принесла кофе и пирожные. И стала читать.

Рассказ был неплохой. Про любофф, конечно. Она в седьмом классе, а он на втором курсе. И все последующее, включая дефлорацию, нескончаемое кровотечение, скорую помощь и кабинет гинеколога.

Алечка провоцировала меня этим рассказом.

- Ну, как? - спросила она.

- Раздевайся, - приказал я.

- Что?

Голос у мелкой умной потерялся на секундочку.

- Раздевайся. Женщина с твоим талантом достойна быть в моих объятиях.

- Да пошел ты! - крикнула разгневанная мелкая умная.

Я схватил ее и стал сдирать с нее джинсы. Могла бы надеть по такому случаю платье, коза.

Впрочем, она не очень сопротивлялась. Я снял с нее джинсы, а трусы предоставил снимать ей самой.

Могла бы по такому случаю надеть эротические трусики - к примеру, оранжевые. А не белый позор в цветочек.

Кровавой сцены и скорой помощи Алечка не дождалась. Я был опытен и нежен как черт знает кто.

Для изощренного секса не нужно иметь опыт. Нужно книжки читать, господа. У Генри Миллера женский орган назван "дурацкой ракушкой". Как прав Генри Миллер. Я очень скоро нашел, где дурацкая ракушка наиболее податлива к щекотке языком и пальцами. И я исполнял эти примитивные действия, пока Алечка не истекла восторгом. И какой-то жидкостью, которая имеет привкус семги.

Мне понравилось.

Я создал оргазм, не прибегая к диким телодвижениям.

- А ты? - спросила Алечка.

Она приподнялась на локтях. Глазки такие затуманенные, блин.

- А я раньше тебя, - ответил я, и показал ей пятно на джинсах.

Потом мы отдыхали, обнявшись, а дальше Алечка отстирывала мое пятно и сушила джинсы утюгом. В окно заглядывали фонари и звезды.

Меня томила печаль, печаль. Представляете, я понял смысл глагола "томить".

В понедельник мне повезло. Володя не приехал за Ландыш. И я пошел с нею рядом, едва она показалась из цветочных джунглей.

- Тебе не надоело? - спросила Ландыш.

- А где твой режиссер? - ответил я.

- Он повез дочь на курс лечения в Москву.

- Какое может быть лечение при неоперабельной опухоли?

- Химиотерапия. Лекарственная терапия. Ей облегчают страдания, понимаешь?

Кто бы облегчил страдания мне. Я шел с Ландыш и пытался веселить ее и отвлекать от плохих мыслей. Рассказывал всякие истории и читал свои стихи, сочиненные тогда, когда я еще верил в стихи.

- Хочешь кофе? - спросила она на пороге своего подъезда.

Как банально. Кофе - означает секс. Во взрослом мире, который изуродован различными модификациями вранья. Ландыш было тоскливо без старого нудного Володи, и она хотела забыться.

- Хочу.

Мы поднялись в квартиру, и я стал рассматривать фотки в пошлых рамочках с цветочками и гладить надутого британского кота.

- Неужели ты сама купила эти рамочки? - спросил я.

- Нет. Это мне надарили. Сестра, подруги, Володя...

Как низкопробен этот Володя. Но я не стал говорить этого вслух, зачем демонстрировать ревность. Мы сели пить кофе, и Ландыш была грустная, бледная. Смотрела то в чашку, то в окно. И ждала, когда я стану приставать к ней.

Я даже за руку ее не взял, клянусь вам, клянусь, клянусь.

Вежливо попрощался и ушел.

Мой рассказ был на последнем этапе. Следовало выписать кульминацию. Но назавтра предстоял зачет по физике. Поэтому я сел учить, и последней сукой была Алечка, которая влезла в мир чистых формул своим дурацким звонком.

- Какая ты сволочь, Невзоров! - крикнула она.

- Какая именно - не знаю. Я не читал классификации сволочей.

- Если ты запал на эту блондинку, какого хрена тебе от меня надо?

- Сказать честно? Мне нужен эксперимент для рассказа. Литература должна быть достоверной. Я пишу рассказ о женщинах и любви.

- С ней ты, наверное, по-настоящему трахался? - злобно крикнула Алечка. - А со мной тебе лениво, да?

Она бросила трубку. Я не стал перезванивать и спрашивать, откуда она узнала про Ландыш. Следила за мной, конечно. Сама, или какие-нибудь подружки-хохотушки.

Дальше события разматывались быстро, как брошенный на пол клубок ниток.

Ландыш не работала в этот день, и я прямо со школы пошел к ней. Без приглашения. И вообще, меня донимали всякие мысли: физика, Володя и эта его дочка, к тому же, я увидел, что Алечка околачивается около цветочного и нагло меня выслеживает.

- Ты? - удивилась Ландыш.

- Ты одна? - спросил я.

Она была одна. Ненакрашеная, в лиловом халатике. Чудо и свет любви.

- Я предлагаю тебе выйти за меня замуж. Серьезно, Ландыш. Мне не надо ждать ничьей смерти. Со мной все честно.

Она побледнела и стала что-то мямлить. А я попытался обнять ее. И вот когда я ее обнял, я понял страшную вещь: я ей не нравлюсь. Я ей не нравлюсь физически. Она сейчас не в том состоянии печали, когда женщина готова отдаться кому попало.

Поскольку я в курсе всех женских заморочек, я понял также - я ей никогда не понравлюсь. Женское влечение направлено только на один-единственный психотип.

Это мужчина может употреблять блондинок, рыжих, худых и негроидных - все в смесь.

- Ладно, я пойду, - сказал я, - но ты подумай еще.

- Хорошо, - ответила она, - я тебе позвоню вечером, ладно?

Наверное, она боялась, что я повешусь.

Внизу меня ждала Алечка.

- Алечка, не бегай за мужчиной, как за автобусом, - сказал я иронически.

Алечка сощурилась.

- Пойдем-ка погуляем! У меня есть, что тебе сказать.

Алечку вела злоба. Женщины вообще страшно злобные существа. Недаром японских императоров охраняли именно бабы с саблями.

А меня вело подсознание. Оно знает наперед все наши поступки.

Мы запёрлись в какой-то темный грязный дворик. Вход туда был через нависающую арку. Засранная архитектура прошлых веков. Во дворе - кусты, мусорные ящики, и ни одного человека.

- Смотри сюда, - сказала злобная мелкая. И стала показывать мне в телефоне видео: я иду с Ландыш, я вхожу с ней в подъезд.

- И что из этого?

- А ничего. Я узнала, кто ее хахель. Артемьев, режиссер, у него еще дочка больная, она раньше в четвертой школе училась. Вот я ему покажу. У меня здесь таймер. Пусть Артемьев посмотрит, сколько ты находился в квартире у белобрысой.

- Аля, ты насмотрелась телесериалов.

- Ага. Когда Артемьев устроит ей скандал, она быстро тебя бросит, на фиг ты ей нужен, Артемьев ее содержит.

Я совсем не разозлился. Не впал в отчаяние. Ни во что не впал. Я сказал:

- Аля, я ее люблю. Но я ей не нужен. Поэтому я останусь с тобой. Тебя я тоже люблю. Мне сложно анализировать свои чувства. Ты же знаешь, у меня неполадки с психикой.

И я стал Алечку целовать.

Никого не было в чужом дворе с древней аркой. Только голуби.

Я взял Алечку за запястье и провел ее за сараи. Целовал, целовал.

Знаете, не было противно. Вообще, никаких чувств не было. Просто прижал ее к стенке сарая и стал душить.

Алечка так удивилась моим действиям, что не успела их осознать. Так и умерла в удивлении.

Когда душишь человека, горло у него сначала твердое, а потом становится мягким.

А глаза просто выключились, как лампочки. Странная была Алечка с выключенными глазами.

Я посмотрел на мобильник - мы были за сараем десять минут. Значит, я душил ее минут семь. Ужас, как долго.

Потом я забрал ее телефон и выкинул его с моста по дороге домой.

Нет Алечки.

Ландыш тоже фактически нет. Разве реальна женщина, которая тебя никогда не пожелает?

Но я спас Ландыш от шантажа подлой мелкой.

И рассказ мой дописан. Я сделал тебя, Алечка.

Зря ты ввязалась в глупое соревнование.

Без Алечки, Ландыш и рассказа образовалась пустота. Но это для меня привычно, пустота всегда приходит, когда завершен творческий процесс.

Это ненадолго. Природа всегда найдет, чем заполнить пустоту.

© Елена ТЮГАЕВА

Высказать свое мнение и обсудить прочитанное вы можете в нашем Форуме