Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Сердца, познавшие любовь

- Ведьмярская порода! Чует её живая душа и бежит сломя голову! И этот сбежит! - предрекали злые языки, когда в Фусиной квартире поселился новый мужчина, представившийся соседям как Исаак Иванович.


Мокрым, бледным весенним утром в народный дом ребенка, расположенный по улице Клары Цеткин в небольшом областном городе, зашел помятой наружности человек: один из тех, кого в свидетельских показаниях сознательные граждане называют субъектами. Он огляделся и произнес, обращаясь к пробегавшей мимо сестре хозяйке:

- Я, таво. Кхы - кхы. Этого, мг-мг. И нетрезвым взглядом указал на предмет (то ли на чертежный ватман, то ли березовую чурочку) который обхватывал левой рукой.

- Что это? - поинтересовалась хозяйка, указывая на странный цилиндр. Если ты дрова привез, так это тебе к завхозу надо. К Василию Поликарпычу.

- Да не. Мне это... Как его. Сдать бы... кхы-кхы. - откашлявшись, человек, положил свою ношу на притулившуюся к крашенной казенной известкой стене деревянную скамью.

- Ты мне голову не морочь! Говори, чего приволок...

И в это самое время лежавшая на скамье "чурочка-ватман" вдруг стала выгибаться и издавать резкие звуки.

"Мы простынку то размотали, а там дитё! Девчушка! Да и то, по правде сказать, ниякое, ни дите, а нешто як твой общипанный певень. Мы аж самлели, як такэ убачыли. Ей ж Бог, ноги подкосилися!" - называя себя на императорский манер на вы, рассказывала сестра хозяйка незнакомым с этой историей людям. Правда, таковых в городе почти не осталось, но если встречался - тут уж рассказчица входила в раж: глаза её размером в раечку (сорт некрупных яблок) округлялись до величины доброй антоновки, в голосе делалось заикание, в ногах крупная дрожь.

- Не жилец яна - сказали мы. - Помяните, бабы, наше слово. Не жилец!

- Жилец не жилец, а оформили девочку по порядку, имя дали. Хотели звонкое, революционное: Рева или Октябрина, но как-то не тянула девочка ни видом, ни весом на такое славное героическое имя. Подумав, решили назвать Вторнинкой, от вторника, того самого дня недели, когда она появилась в доме ребенка. Однако этому помешала втершаяся в обряд наречения религиозная отсталая старуха - промышлявшая детдомовской поломойкой Домна Васильевна, и за порядочный шмат сала уговорила заведующую дать девочке имя в честь святой Ефросинии, как выпадало на тот день.

- Оформляйте, - спрятав завернутое в марлю сало в шуфлядку рабочего стола, согласилась начальница.

- Федоровна, - приказала она сестре-хозяйке. Вы, как человек грамотный, ступайте с Васильевной к секретарю и распишитесь в регистрационной книге.

Секретарь, канцелярский ангел, хлопнул резиновой печатью в регистрационной книге смертей и рождений, изрек значительным окающим басом: "ГОтОвО"!

- Все одно не жилец, - нервно дернув левой скулой, предрекла сестра, поставив свою подпись в графе "свидетель".

- Да, слабенькая девчушка, - согласно кивнула религиозная. Да Бог даст, выживет.

Домна Васильевна плеснула на девочку водичкой, перекрестила и прочла, шамкая полупустым ртом:


"И Царю Небесный,
Утешителю
Душе Духа истины.
Иже Везде Сый и Вся Исполняй..."

Молитвами ли, или так, по случайности, но выжила Ефросиния, только вот беда - стала она Фусей-горбусей. Прозвище это пошло от горба. Трудно сказать, что стало причиной этого увечья: спаделит, рахит или искривление позвоночника.

- Ведьмярская порода, - бросали в Фусину деформированную спину злые языки. Чистой воды вранье! Фуся вовсе не походила на ведьму, а скорей напоминала гнома из мультфильма о Белоснежке. Подвижное лицо с непонятным выражением: не то радости, не то скорби. Осторожно-семенящая походка. По-детски быстрая и мелодичная речь. Малахитового цвета загадочные глаза, хранящие некую даже и им неведомую тайну. Да и горб у Фуси скорей выглядел не горбом, а рюкзачком, в котором гномы таскают свои инструменты.

Одевалась Фуся ярко, на общем фоне серо-бурых телогреек и ватников, я бы даже сказал, эксцентрично. Найдет кусочек голубенького фетра - тут же беретик себе на машинке зингеровской сострочит. Попадется лоскуток желтых ниток - глядь, уж спицами стучит, а дня через два Фуся в новом желтом шарфике. Кожей красненькой где разживется - бежит в обувную лавку, смотришь, а Фуся в красненьких сапожках семенит...


После финансового техникума Фусю распределили бухгалтером в городской банк. Городской банк - это вам не скобяное производство: комнатуха в бараке, крысы под полом, да туалет на улице. Банк выделил молодому специалисту в подведомственном ему доме отдельную комнату + грядку + сараюшку + машину брикета.

И надо вам сказать замечательный был дом. Конечно, кое-где подтекало, кое-где отваливалось, но внешне дом был великолепен. Островерхая черепичная крыша, бетонные портики, причудливые балкончики, высокие из красного кирпича печные трубы, массивная дубовая входная дверь, мозаичный пол в парадном. Ни дать ни взять - замок посреди скокуреженных домишек и унылых фабричных бараков.

Квартирка, правда, досталась - одно название, что квартира: маленькая, темная и сырая. Ну а что хотеть от бывшей барской ванной. И на том спасибо. Через месяц квартирку ту было не узнать. Светлые занавесочки придали ей света. Пестрый коврик на полу, беленькие вязанные крючком накидочки на диванных валиках и настольная лампа с изготовленным Фусей бархатным абажуром - уюта. Горшки с красной геранью и фиалками - изящества.

На Фусиной грядке не как у всех: лук да картопля. Нет: там цвели диковинные настурции и причудливые георгины.

"Валенки, валенки.

Не подшиты, стареньки..." - правдиво пели отворенные летние окна.

"Besame, besame mucho" - эротической латиноамериканской мелодией отвечала им Фусина форточка. Опять же, в Фусином сараюшке жили не кабанчики и куры, как у всех, а ютились колченогие коты и бесхвостые собаки. Вообще возле Фуси постоянно вился шлейф из бродячих животных и убогих личностей, которых она привечала и выхаживала. Но вот беда: стоило только несчастным окрепнуть и стать на ноги, как они тут же прибивались к новым, более сытным и перспективным хозяевам. Мало того, устроившись и обжившись на новом месте, они при встрече со своей спасительницей начинали фыркать и злобно лаять.

А дворняга по кличке Тузик, вытащенный когда-то Фусей из-под тележьих колес, и выхоженный ливерной колбасой, сорвавшись как-то с цепи, укусил свою благодетельницу за икру!

К сожалению, это касалось не только животных. Валик Босый: баклан, "ломавший тальяну" на вокзальной лавке, и приведенный из сострадания Фусей к себе домой, год спустя отъевшийся на Фусиных харчах, говорил в приватных беседах: - "Я на хозяина 8 лет рога ломил не для того чтоб с такой чаморой шконку давить!" Потом был проигравшийся и скрывавшийся от должников картежник Гера Туз. За ним последовал алиментщик Стасик.

- Ведьмярская порода! Чует её живая душа и бежит сломя голову! И этот сбежит! - предрекали злые языки, когда в Фусиной квартире поселился новый мужчина, представившийся соседям как Исаак Иванович Янович.

- Жидович он, а не Янович. Я таких Яновичей-Жидовичей на зоне видал-перевидал, - утверждал заводила "козла" и "храпа", отсидевший по бытовой статье Олежка Череп.

- Не мети, Череп. На кой Жидовичу Фуська? Они только со своими Сарками, да Бэллками магний трут, - возражал ему оттянувший по 102-й Алик Теркин.

- Кто, я мету?! Я фуфло гоню? Ты секи сюда, бык ты доенный. Исаакович - раз. От бухла рыло свое воротит - два. Не рамсит - три. Еще предъявы есть?

- Так он же не Исаакович, а Иванович, - возражали картежники.

- А какая хер разница! - давил лыбу Череп и объявлял храп.

- Не, мужики, Олежек правильно толкует. Чего он в ней нашел, в каракатице ентой? - защищал Черепа плешивый мужичонка Нилович. - Ни вида, ни брида. Ни этого самого. - Нилович сально хихикал.

- Я так кумекаю. Или он на ейную хату хочет лапу положить, либо Фуська его пришить надумала?

- Фуська? - удивлялись картежники. - С чего бы это?!

- Да мало ли. Может, ён премию получил.

- Да ну. У нас той премии - сам задавишься. За спортлото может, и задавят, а за премию вряд ли...


В отличие от предыдущих Фусиных сожителей, деклассированных и малосимпатичных, Исаак Иванович был человеком серьезным и мало сказать симпатичным. Красивым! Высокий, с веселой детской ямочкой на волевом подбородке. Ни дать, ни взять Кирк Дуглас в роли "Спартака". Исаак Иванович рано овдовел, но, так и не женившись, один вырастил сына, который к тому времени, когда Исаак Иванович поселился у Фуси, заканчивал университет.

- У этой Фуськи! Весь ум в горбЕ! - чесали языками дворовые бабки. - Ясно як Божий день, "амбал" ентый хватеру Фуськину захатеу.

- Да зачем же она ему, у него и своя есть? - возражала им Фусина подруга, библиотекарь Софья Васильевна.

- Своя? Тумкала вы, Васильевна, тумкала. Своя! Так сваю ён сыну оставитЬ, а с горбаткой нашей знаете что сделаЕ? Аж и говорить не хочется.

- Да чего он с ней сделать то сможет?

- Чего! Чего! А таво! Вы то хоть знаете, где яна яго подцепила?

- Нет, а где? Любопытствовал библиотекарь.

- На кладбище!

- Ворожила сучка! Во ведьмярская порода! Вступали в разговор злые языки.

- Да не! Её Федоровна с 10 квартиры оградку попросила мужику своему покрасить. А у этого - Фуськиного, там рядом могилка бывшей женки. Ну, Фуська с этим "амбалом" вась-вась, шур-мур и с кладбища вместе-то и умотали.

- Ну так что? Ну и познакомилась. Вдовцы люди положительные. Не то, что замужние. С ними свяжись так баба явойная глазища кислотой - то и выжжет, - вбросила реплику молодая бабенка, крутившая любовь с женатым водопроводчиком из местного ЖЭКА.

- А то и что! Что тисканет он горбатую нашу и возле первой своей и положит, чтоб далеко не бегать. Хватеру ёйную приберет, а нас по судам, да по следствиям затаскают.

- Ну что вы такое говорите. Любит он её! - обрывала их Софья Васильевна. - Сядет возле нее, руку гладит и говорит: я тебя, Фуся, всю жизнь искал. Вот как! Сама видела.

- Так Фуська и правда баба-то хорошая, работящая, а что горб, так то только хорошо. Хвостом крутить не будет. Щас знаешь какие вертвлюшки пошли, швырк, тырк. Бацылки одни на уме, - поддерживала Софью Васильевну перехватывавшая у Фуси когда чесночину, когда цибульку, когда маслица, а то и рубль-другой, соседка Сазоновна.

- Любит! Ай, я-я-й! В зеркало бы на себя посмотрела, грымза забубенная!


Шли месяцы. На Фусиной грядке цвели георгины, а непьющий и равнодушный к "храпам и козлам" Исаак Иванович вырезал причудливыми резаками деревянные безделушки в оборудованным им для этих целей сарайчике.

- Топор точит. Замочит горбату, как Раскольников старуху, глядя на раскрытую сарайную дверь, пророчествовал дворовой интеллектуал Б. Голованов.

Но Исаак Иванович мало того, что сам Фусю не мочил, но даже и муху к ней не подпускал. Ходили они всегда вместе. Утром, смотришь, бегут на остановку, и после службы вместе шагают к подъезду. Обращался к своей супруге Исаак Иванович только на "Вы" и иначе как Фусенька её не называл... В первое же лето Исаак Иванович отвез свою Фусеньку "поправлять здоровье" на юг.

- Ишь, здоровье поправлять! Горбатого только могила исправит! - восклицали недоброжелатели.

На Новый Год - Фусеньке колечко. На 8 марта - к Фусеньке с гвоздичками.

- Исаак Иванович, мы вам в этом году непременно новое пальто на ватной подкладке справим, - приставала к супругу Фуся.

- Нет уж, Фусенька, прежде мы вам дубленочку организуем. Я уж в одном местечке и договорился.

- А что ж это вы, Исаак Иванович, свой кусочек тортика не скушали, - интересовалась Фуся.

- Так это я вам на завтрак Фусенька оставил. Вы уж у меня такая сладкоежка, - улыбаясь, отвечал Исаак Иванович...


Прошло пару лет. Окончив университетский курс, женился сын Исаака Ивановича.

- Конец горбатой. Теперь если не Жидович её пришьет, так сынок евойный Фуську приделает, - авторитетно заявили злые языки.

Но сын, женившись, переехал в другой город. Так мало того: родившуюся дочь "жидовический" сын возьми да и назови в честь Фуси Ефросинией!

- Ой, Софийка Васильевна (кого любила, Фуся называла ласкательно: Марьюшка, Валюшка), - по-детски всхлипывая, рассказывала Фуся. Такая девонька хорошенькая. Дай Бог ей здоровья. И все говорят - личиком вся в меня...

Вскоре Фуся с Исааком Ивановичем сменяли в Фусином доме две своих однокомнатных на одну приличную с балкончиком двухкомнатную. Плохо только, что балкончик выходил на кладбищенский двор.

- Это ничего, что сейчас мы живем рядом с кладбищем. Зато потом мы будем жить рядом с домом, - шутил Исаак Иванович по этому поводу...


Шли годы. В зимние дни об Исааке Ивановиче с Фусей забывали. Но, как только наступали теплые весенние дни, людская молва вновь бралась за эту парочку.

- Гляди-ка, опять на гряде ведьмярские травы свои садит! - шипели суеверные бабы, вспахивающие свои грядки под перспективный под продажу лук и картоплю. Действительно, с приходом Исаака Ивановича Фуся кроме своих георгин и настурций стала высаживать травы: чабрец, мяту… Исаак Иванович был большой любитель цветочных чаев. А в воскресные дни Исаак Иванович с Фусей отправлялись на рынок. До обеда слышался там бас Исаака Ивановича, спорившего с торговками. Возвращались с рынка в зависимости от сезона - то с вишенкой, то огурчиками, то с капусткой. Груженый корзинами и сумками Исаак Иванович впереди, чуть сзади маленькая, дробненькая, с легенькими сеточками и авоськами - Фусенька. Каждые пять минут Исаак Иванович останавливался, и медленно поворачивая голову, смотрел, не потерял ли он Фусю. В такие минуты он был похож на добрую лошадь.

- Ишь, опять поперли! Кулачье! И куда этой горбатой столько? - злобствовали соседки.

Возвращаясь с базара, Исаак Иванович не бросал все купленное в кучу и кое-как помывши: варил, солил и консервировал, а, указывая на помидор, который он вертел в своих руках, спрашивал:

- Вы как Фусенька думаете, куда годится сей молодец - на маринад или на засолку?

- Я так думаю Исаак Иванович, что ему самое место в аджике.

- Полностью с вами, душа моя, солидарен! - радостно восклицал Исаак Иванович, отправляя "молодца" в кучку, шедшую на аджику.

К зиме балкончик заставлялся: корзинами, ящиками, бочками, кадками и морозоустойчивой стеклотарой.

- Во кулачье, - шипели злые языки. - Продразверстки на них нет!


Как-то в необычайное урожайное лето Фусенька заболела. Исаак Иванович лечил ее травяными чаями, возил к врачам и бабкам, но Фусенька быстро угасала, и к первому снегу умерла.

- Это он её бутулизмом отравил. Помните, кольки он в это лето грибов припер? Теперь заживет барином! Балкон что овощной магазин. Любая краля пойдет...

Но никаких краль Исаак Иванович не водил, а каждый день, постаревший и ссутулившийся, ходил к своей Фусеньке. Шел, скрипя ботинками по занесенным снегом кладбищенским дорожкам, с поникшей головой и тусклым взглядом, среди похилившихся крестов и черных голых деревьев, точно заплутавший путник в таежной глуши, а, подойдя к могилке, что-то поправлял, что-то подчищал, и затем долго стоял, неподвижным, живым обелиском у Фусенькиного изголовья, пока запирающий на ночь кладбище сторож, не уговаривал замерзшего Исаака Иванович ступать со двора. Исаак Иванович тяжело вздыхал и понуро брел, всякую минуту оборачиваясь к Фусенькиной могилке. В эти минуты бедный Исаак Иванович (как ни кощунственно это сравнение) походил на несчастного ослика, утерявшего свой хвостик. Вечером пока кладбище не пропадало в зимней ночи, Исаак Иванович стоял у окна и смотрел на Фусенькину могилку, которая хорошо была видна с квартиры Исаака Ивановича.

После 40 дней несчастный Исаак Иванович вроде чуточку ожил, посвятив себя хлопотам об оградке и памятнике, но к весне так и не закончив начатое и оставив на разграбление соседям бочонки с солениями и ящики с антоновкой, переселился к своей Фусеньке.


Спустя год сын Исаака Ивановича установил на могиле отца и горячо любимой им Фусеньки черного гранита памятник, а лучший городской гравер выбил на камне незамысловатую эпитафию.

"Здесь покоятся сердца познавшие любовь".

Она и сегодня хорошо видна из окна квартиры этих утихших навеки сердец, где давно уж живут новые квартиросъемщики.


© Владимир САВИЧ


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!