Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Большое искусство

- Это самая прекрасная комната, которую я когда-либо видела. Это твоя комната, - нежно говорила Пат. И я верила, что часть стены с муляжами книг - самая прекрасная комната на всём белом свете.


Большое искусство

Когда Зая (так звали Зайцева со студенческих лет) протянул мне почтовый конверт, внутри которого обнаружились синие глянцевые билеты, я не смогла ему отказать. И не потому, что глянец манил блеском и обещал посещение мероприятия, о котором через несколько дней можно будет прочитать в журнале. И даже не потому, что, посетив это мероприятие, можно будет сказать, что культурный градус повышен и галочка напротив графы «самообразование» поставлена.

А просто потому, что Зая был мне по-человечески дорог. Как память о той поре жизни, когда на сложные вопросы, кажется, существуют волшебно простые ответы. О студенчестве, прошедшем в музыкальных закоулках под трели Моцарта и грохот октав Рахманинова. Когда мокрые ладошки, соскальзывающие с клавиатуры, можно было высушить с помощью побелки, осыпающейся в длинном коридоре, а нечаянная россыпь нотных листов на полу за пять минут до выхода на сцену была приметой, сопоставимой с чёрной кошкой.

Итак, Зая протянул конверт. Я сказала «да» и, условившись о времени и месте, мы расстались до вечера.

Не могу сказать, что ожидание посещения театра для человека, вступившего в зрелую пору жизни, является событием. Скорее чем-то отличным от повседневной рутины. Но она, рутина, меня настигла и в этот вечер.

Зая опаздывал.

Зая опаздывал всегда, сколько я его знала, и, возможно, именно это его качество не связало нас узами Гименея. Мы так и остались добрыми друзьями.

- Где же ты, чёрт тебя дери?! Уже без десяти семь, а нам нужно еще дойти до театра! - кричала я в трубку.

- Мася, еду, - булькнуло в ответ, - Скоро буду.

За три минуты до начала спектакля Зая явился во плоти и стал бубнить что-то про своего начальника, который требовал «выдать результат по максимуму» за пять минут до окончания рабочего дня. Как и мои, Заины руки больше не касались слоновой кости белоснежных клавиш, а перебирали макулатуру, на каждом втором листе которой гордо выделялся синий оттиск со словами «Копия верна».

Как мы ни старались преодолеть законы физики, расстояние до театра за три минуты нам не покорилось. Ничуть не пасуя перед точной наукой, Зая авторитетно заявил:

- Ничего, зато у нас места в партере.

Я подумала, что если бы ещё и места были не в партере, то соответствие студенческой тусовке было бы стопроцентным, с той лишь разницей, что нынче моё тело упаковано в костюм от кутюр, а под макияжем - инновационный крем, стоимость которого обязывает чувствовать себя юной.


Миновав контролёршу, мы ступили на полированный мрамор пустынного холла.

- Да, а на что мы идём? - на ходу снимая пальто, спросила я Заю.

- На «Три товарища»... Ну, по Ремарку, - уточнил он, заметив мою оторопь.

«По Ремарку!», - с отчаянием подумала я, и предстоящая встреча с искусством не показалась мне такой уж заманчивой.

Дело в том, что я не люблю Ремарка. Даже не так. Не выношу патологически. Я его не смогла перенести в восемнадцать лет, не смогла вынести в двадцать восемь, и третий подход в возрасте, который женщины не имеют желания афишировать, не дал ощутимых результатов в нелегком для меня деле покорения классической немецкой литературы. Ремарк стоял как Эверест, раздражал рублеными фразами, угнетал отсутствием декоративной красоты и прямо-таки бесил своей простой правдой жизни, которой в избытке и на улице, за стенами театра. В процессе третьей попытки покорения литературной вершины я поняла, что у меня завелся кровный враг. Вендетта преследовала меня каждый раз, когда светская беседа касалась Ремарка. Когда афиши пестрели его именем, в мозгу вырисовывались убогие картины жизни, и вот на сей раз в театре Ремарк настиг и подставил подножку.

«Зая-Зая», - тоскливо думала я, утешаясь тем, что дружба требует жертв.

- Вам в бельэтаж, пройдите наверх, - старушки, этот незыблемый реквизит сакрального здания, имели свое мнение насчет наших мест. Мы не согласились с предложением.

- Вы опоздали, - последовал презрительный комментарий, - поэтому вам в бельэтаж.

О, в этот момент я не знала, кого больше ненавижу: Заю, его начальника, старушку или Ремарка.

Но я улыбнулась кроткой улыбкой, которую умеют примерять на своё лицо женщины, способные приносить великие жертвы, и мы покорно двинулись на верхний ярус.

Немногочисленные ступеньки бельэтажа были усеяны сидящими на них зрителями, Другие театралы подпирали стенки.

Мне повезло. Я опустилась на ближайшую ступеньку, тем самым застолбив за собой право просмотреть первое действие не стоя. Зая примкнул к шпалерному ряду и растворился в темноте.

На сцене тем временем разворачивалось действие. Роберт буянил, его друзья заливали за воротник, скороговоркой выпаливая наболевшее, а я подумала, что сценарист взял на себя слишком много, пытаясь втиснуть в два с половиной часа историю дружбы и любви с изобилием возможных подробностей. Но потом появилась Патриция, и внимание зрителей сконцентрировалось на ее нежном образе. В Пат я узнала актрису, недавно скандально засветившуюся в бульварной прессе, где в деталях оглашался ее разрыв с мужем и дележка общих детей. Оглядев девичью фигурку, я с завистью отметила про себя поразительную способность актрисы к быстрому восстановлению.

Погрузившись в свои богатые бульварные впечатления, я рисковала пропустить фразу:

- Что Вы, Робби, жизнь — это так прекрасно!

Рисковала, но не пропустила. Фраза прозвучала достаточно сильно и глубоко, поразив меня прямо в подкорку, туда, где сходится тотальная человеческая рациональность и древняя сила чувств. Туда, где мысль уступает место эмоциям. Именно туда, где живет зародыш чувства прекрасного.

Нечасто, совсем нечасто таланту удается поразить цель, сокрытую наростами повседневности. Но актрисе-Пат удалось поразить эту цель. Она была проста, естественна, обаятельна. Актриса-Пат растворилась где-то в глубине сцены и моей подкорки для того, чтобы отчаянно шагнуть навстречу жизни.

Актриса-Пат исчезла для того, чтобы появилась просто Пат. Хрупкая и сильная одновременно, рожденная жить, но подстерегаемая старухой с косой, с переполненным сосудом любви, который тем не менее дал течь раньше, чем зародилась сама потребность в чувстве.

И неожиданно для себя я с интересом углубилась в созерцание сплетения человеческих жизней, пасуя под натиском актерского дарования.

- Нет, нет и нет, - кричал Робби, - я не хочу, чтобы ты видела эту убогую комнату. Ты создана для роскоши.

- Робби, что ты говоришь? Это самая прекрасная комната, которую я когда-либо видела. Это твоя комната, - нежно отвечала Пат.

И я верила, что эта часть стены с муляжами книг - самая прекрасная комната на всём белом свете.

- Нет, я не достоин даже твоего мизинца, - не унимался Робби. - Я всего лишь плебей, любящий аристократов.

- Что ты, Робби, - успокаивала его Пат, - Ты самый благородный человек, какого я только знаю.

И я тоже искренне верила, что истерзанный жизнью Робби - человек благородных кровей и помыслов, не запятнавший себя.

Я готова была верить каждому произнесенному её слову и дальше, если бы не одно «но»; и иначе как прозой жизни это «но» назвать не получается.

Здесь придётся вернуться к тому самому моменту, когда я застолбила за собой право просмотреть часть спектакля в сидячем положении, примостившись на ступеньке. Думаю, вы согласитесь, что вряд ли можно сравнить мягкость покрытия театральных кресел с жесткостью паркетного пола. Поэтому если скажу, что прочувствовала искусство нервом, я не солгу. Сидалищным.

С каждой минутой, приближающей меня к вожделенному антракту, нерв мой, не будем повторяться какой, трепыхался как птица в клетке, настойчиво требуя воли. Каждая фраза Пат, пронизанная чувством и желанием жить, отзывалась во мне не менее жизненным желанием подвигаться.

Тем временем, действо продолжалось. Робби казнил себя за убогость, словно его воля могла что-то изменить в его биографии. Пат томилась, а я жаждала антракта как избавления от бельэтажа. Однако, признаюсь, от встречи с большим искусством у меня пропало желание ускользнуть со второго действия, как это было задумано, едва я услышала о Ремарке.

В то же время неутомимая проза жизни порождала в этот вечер новые детали. И имя новой маленькой заковырки был Большой голод. Заин начальник на время лишил меня не только купленных мест в партере, но и возможности своевременно заморить червячка.

Чем ближе к антракту, тем больше шалил сидалищный нерв, тем голод громче стучал в барабаны, и наконец я почувствовала, что Заин начальник повинен еще и в том, что лишил меня возможности посетить дамскую комнату загодя.

Когда занавес наконец-то опустился, я обрела легальную возможность подняться с обжитой ступеньки. Выходящий из дверей бельэтажа и хромающий на одну ногу Зая согласился, что тоже впервые в жизни прочувствовал искусство тем местом, на котором люди предпочитают сидеть.

Тем временем, рутина продолжала допекать. Первой мыслью, когда я среди наплыва женских декольте и мужского парфюма пробилась к табличке с нарисованным женским профилем, была мысль о том, что театр заключил договор франчайзинга с Макдональдсом. Ибо все знают, что в царстве гамбургеров трепетно относятся к человеческой нужде и за реализацию оной мзды не берут.

Но встав в очередь без конца и края, я поняла: тут дело совсем в другом. Просто все женщины мегаполиса в этот день дали себе зарок посетить уборную только после первого действия. Прямо с утренней зорьки проявляли чудеса выдержки и терпения ради этого момента. Но и из этой нелегкой схватки я снова вышла полноправным победителем.

Поджидающий меня Зая переминался с ноги на ногу и жалостливо смотрел куда-то вниз, где значилась многообещающая надпись: «Буфет».

- Мася, давай перекусим, - выпалил он, едва увидев меня. - С обеда ни маковой росинки.

В очередной и десятый раз вспомнив Заиного начальника, которому икота в этот вечер обязана была испортить жизнь, мы понеслись на пленительный аромат колбасы.

Когда от вожделенного бутерброда нас отделяло человека три, прозвучал призывный звонок, и театралы неспешным потоком потянулись наверх. Все, кроме нас и тех трёх упрямцев впереди, претендующих на остатки съестного. Второй звонок застал нас, раскрасневшихся, в блаженном состоянии пережёвывания пищи и внезапно оформившимся вопросом: «Где же мы будем сидеть, если снова опоздаем?».

Подгоняемые мыслительным процессом и бурлящим желудочным соком, мы с Заей ворвались в партер и, о чудо, погрузили свои тела в гостеприимный бархат кресел. А это значило, что проза жизни на мгновение прекратила свои художества. Занавес открылся, и под натиском искусства, я окончательно рухнула в мир большого искусства.

- Дорогой Робби, - мечтала Пат, - давай немедленно поедем в деревню. Там хорошо, там свежий воздух, там настоящая жизнь.

- Обязательно! - воскликнул Робби. - Мы обязательно поедем в деревню.

И, располагая техническими возможностями, мгновение спустя сцена уже разместила пару в деревенской комнатушке, наполненной ароматами трав.

- Пат, почему ты так бледна, ты плохо себя чувствуешь? - тревожился возлюбленный.

- Робби, это усталость, просто усталость, мне нужно отдохнуть, - говорила Пат тем особенным шёпотом, который был слышен даже на последних рядах галёрки, и который призывал в свидетели скорее силу воли девушки-Пат, чем физические возможности голосовых связок Пат-актрисы.

Девушка сотрясалась в душераздирающем кашле - и красное пятно на ее лице расплылось и заняло всё пространство вокруг, застилая и сельскую комнатушку, и море за окном, и предчувствие...

Мне, сидящей в партере, в двенадцатом ряду, страстно захотелось жить. Отчаянно, наперекор всему и всем, назло старухе с косой и красному пятну на простыне. Дикий кашель, терзающий тело Пат, в одночасье стал моим кашлем. Руки доктора сжимали рентгеновский снимок моих легких и приговор «осталось жить от силы несколько месяцев» затянул мертвую петлю на моей шее.

Потом Робби отвёз меня в санаторий в горах, где разрешил носить то роскошное красное платье, из-за которого прежде устраивал мне сцены ревности, а на улицах тем временем процветала фашистская свастика, голосили немецкие овчарки и поблёскивала кожа длинных пальто. Лучи прожектора стремительно меняли дислокацию, выискивая противников режима, а меня, ту, что в двенадцатом ряду, забила мелкая дрожь страха.

«Только не меня, только не меня», - шептали остатки разума, подгоняемые генетически заложенным ужасом перед свастикой и гортанными фразами.

Меня не тронули.

Тронули Готтфрида...

Отто...

Робби...

...

Всех моих друзей, разом, словно их и не было в живых и в моей жизни.

А потом я умерла. От меня, моей любви, моей дружбы осталась одна-единственная чёрно-белая фотография, где мы все вместе с развевающимися волосами на ветру в автомобиле Кестера улыбались, улыбались, улыбались...

- Мася, - твердая мужская рука трясла мое плечо, - Мася, очнись. Уф, наконец-то закончилось. Какое длиннющее второе действие, правда? Тебе-то как, скука смертная, или ничего?

- Нии-чее-гоо, - медленно согласилась я, унимая посмертную дрожь и вытирая мокрые ледяные от страха пальцы о костюм от кутюр.

В отличие от Заи я не имела иммунитета к Большому искусству.


© Валерий РУМЯНЦЕВ


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!


Сеть магазинов плитки. Керамическая плитка и керамогранит
keramika.od.ua
В продаже - kaspersky business, цены ниже! Неликвидные остатки
architect-design.ru