Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Что тебе в имени моем?

"Чтобы ты знал - я ушла к Джереми Бредшоу, он биржевый маклер и понимает, что нужно женщине, он - настоящий джентльмен. А ты лучше устройся на работу садовником!"


Что тебе в имени моем?
I.

"Легче всего было бы снести случившиеся с Иваном Алексеевичем Ремизовым, служащим по почтовой части в столице нашей губернии,на неловкое стечение обстоятельств, но мы с негодованием отметаем таковое истолкование сего происшествия, ибо,как патриотизм есть последнее убежище негодяев, так и жалобы на обстоятельства есть не что иное, как попытка скрыть собственную беспомощность и слабость.

Надо заранее предуведомить, что Иван Алексеевич как раз был не робкого десятка, и не раз случался в ситуациях заведомо для него невыгодных, но не слышно было, чтобы он как-то спасовалил и спраздновал труса, нет, напротив, ему однажды даже привелось принять участие в преследовании грабителей, выхвативших холщовый пакет с наличностью у служащего почтового отделения в момент передачи его банковскому посыльному. В отличие от обывателей, поспешавших удалиться с места происшествия в видах собственной безопасности, Иван Алексеевич рыкнул на всю улицу "Полиция! Грабят!" и пустился следом за негодяями, которые, видя таковую его решимость, - выбросили пакет в канаву и спаслись окончательно бегством. Из того события Иван Алексеевич вышел совершенно героем, так, что даже начальник городской полиции ставил его в пример мещанам, присовокупляя, дескать,что вот такими героями и полна земля русская, и что теперь ему понятно, как дубина народной войны сразила Наполеона и его Великую армию.


А началось все с того, что герою нашему положило начальство отправиться в город Невиномысск Ставропольской губернии с ревизией подведомственного учреждения, для чего ревизору было выдано предписание и проездное обеспечение на железную дорогу. Хотя ехать в этот город было бы много короче и сподручнее на перекладных - поездом выходило дешевле и безопаснее - несмотря на то , что путь проходил через все мыслимые полустанки, так щедро разбросанные по нашему хлебному краю, отчего прибытие к месту ожидалось хорошо к полуночи, что подразумевало остановку на ночлег в гостинице. Иван же Алексеевич нисколько не посетовал в этом отношении, ибо был в душе отчасти авантюрист, очевидно под влиянием романов Жоржа Занд, и рассматривал вынужденную отлучку от дома, как предисловие к каким-то возможным новым подвигам, хотя бы и просто своего собственного сердца. Тут надо сказать , что в Невиномысске гостиницей прозывался всякий двор, где проезжающему нашлось бы место прилечь не на земле, и выкушать перед сном стакан чаю или рюмку анисовой, закусив пирогом с капустою и грибами, но нашему путешественнику посчастливилось запастись советом своего сослуживца наведаться в доходный дом купчихи Разумовской, которая всегда имела чистую комнату с кроватью и свежим бельем для проезжающих, а потому он направился прямо туда, где и был принят и устроен, несмотря на поздний час, и сама владелица дома вышла к нему осведомится, не нужно ли чего, и не желает ли гость освежиться.

"Благодарю покорно, матушка, ответил Иван Алексеевич, с радостью, с утра только кофию-то и выпил." По обычаю провиницальных русских домов, где кушанья всегда имеются про запас, гостю и было подано гуся с яблоками и киселю грушевого, а для крепости сна - рябиновой настойки. Откушав, Иван Алексеевич пришел в совершенно прекрасное расположение духа и полюбопытствовал, много ли бывает проезжающих. " Как зима, так разве что подрядчик заглянет, отец мой, а летом много бывает, как дорогу то к нам провели в 1875 году, все более торговый народ, мука у нас превосходная, так что даже и в Москву и в Петербург отправляют." Иван Алексеевич разслабленно слушал, улыбаясь и покачивая головой, как вдруг..."


Мне не довелось узнать, к великому моему огорчению, что же случилось с Иваном Алексеевичем, а какое же приключение его ожидало, и как он с ним управился, так как - это все, что я успел прочесть в книге сидящего в метро рядом со мной пассажира. Читал он увлеченно и быстро, не обращая вниманья на мое любопытство, что и позволило мне скоротать путь чтеньем. А путь был из лондонского аэропорта Хитроу к воксалу Виктория, но, не доезжая две остановки до него, мой попутчик поднял голову, встряхнул волосами, прознес звук, похожий на "Э" и вышел из поезда. Как я не пытался найти читанное им - мне это так и не удалось - книгу эту случайный попутчик имел на i-pad, а спросить тогда его я постеснялся, отчасти, чтобы не выдать общей национальной принадлежности, довольно удивительной в мало популярной у моих соотечественников Англии, а отчасти - из прирожденной застенчивости. Кто же был автор? Достоевский? Гарин-Михайловский? Короленко? Бунин? Барон Брамбеус? А?


II.

"... как вдруг... Надо сказать, что многие нынешние литераторы любят вот это - "как вдруг", ибо ничего нету проще , чтобы подхлестнуть начавшее уже утомляться внимание читателя, но увы - таково уж ремесло пишущего, ведь не сетуем мы на мастерство сапожника, отважно сдирающего с обуви сношенный каблук, чтобы заменить его на новый.

Так вот - вдруг распахнулась, взвизгнув, как укушенная, дверь, и в комнату впорхнула девица в длинном платье, с косою, обернутой на макушке так, что выглядело это амбициозно, и находившаяся, как заметил тут же Ремизов, в крайней ажитации. Вздымалась ее грудь, сверкали глаза (еще один коварный прием писателя, ибо невозможно вдруг при свете свечей вечером рассмотреть, точно ли сверкают глаза), и, остановив свой взгляд на Иване Алексеевиче, она вскрикнула - "Так вот ты где, погубитель! Ты обесчестил мое тело, растоптал мою душу, разорвал мне внутренности!"

Ремизов просто не знал где сидел. Госпожа Разумовская обратилась в соляной столп, и так бы и осталась стоять, но тут девица решительно неизвестно откуда выхватила пистолет, навела на нашего героя - надо ли говорить, что тот совершенно обробелся, несмотря на обычное присутствие духа, и пальнула. По счастию, а может, потому, что Богу неугодно было такое развитие событий,стрелок она оказалась неавантажный и пуля выбрала целью своей не безвинного Ивана Алексеевича, а портрет на стене какого-то важного сиятельства с двумя звездами на груди, на который Ремизов обратил внимание еще по прибытии, но не осовременился спросить у хозяйки на предмет его личности.Девица же тем временем воскликнула "Ах!", выронила пистолет, закрыла лицо руками и выскочила из комнаты так же внезапно, как и появилась.


В комнату вбежали служанки и , кажется, кучер,а у Ремизова все поплыло перед глазами. Очнулся он от того, что хозяйка поднесла ему под нос ароматической соли, и накинула на лоб мокрое полотенце. "Что здесь имело быть? - слабо молвил Ремизов. Я не грезил?""Вы простите уж, батюшка, начала Разумовская, запинаясь, воспитанница это моя, Настасья Прохоровна, сирота, une infant pauvre, живет у меня третий год, доброе дите, но беда одна, что романы треклятые читает, да навоображает Бог весть что. Мы стыдили и врачу показывали, отец Варфоломей на страстной заходил - рукой только махнул,говорит - вы ее замуж отдайте поскорее."


"Прибьет ведь кого еще, очинаясь, загремел Ремизов, а вы на каторгу пойдете! Шутка ли дело! Где она пистолю взяла?" "Должно быть покойника моего , нашла, видать, на антресолях, муж-то мой, как умер, так я и вещей его толком не разбирала. Купил он ее в Туле, на ярмарке, говорил, что от дурного человека теперь защита в доме будет..."

"Истинно вам говорю - пристрелит кого! Где мой саквояж? Ноги моей тут не будет, еще придушит ночью, слыханно ли дело - в проезжего человека из пистоли палить, романы! Какой horreur!" "Подождите, батюшка, простите нас великодушно, а я с вас за комнату не возьму ничего, да вот еще - не угодно ли анисовой с грибками?" Человек Иван Алексеевич был практический и вывел , что тащиться в такое время искать другой ночлег - крайне невыгодное занятие, но настоял, чтобы ключ от комнаты отдали ему, а приживалку - а он вывел, что никакая то была не воспитанница, а именно приживалка, по вечерам читающая всякий романтический вздор, и, видно, нужная в хозяйстве - немедленно обезоружили, а пистолю бы показали ему, а того лучше - отдали ему на ночь на сохранение. Пистоля тут же была передана Ивану Алексеевичу, сразу заметившему, что пистоля была чудо как хороша, лучшей тульской работы. "Вы, мать моя, знаете что? Продайте ее мне , зачем она вам, только до беды доведет, с вашей - то Юдифью. Я вам дам двацать пять рублей, прямо сейчас же..."


...тут мое чтение снова прервалось, потому как читал я снова - да-да - может удивляться - опять-таки в метро, но поезд уже ехал в Хайгейт, и роман снова был в i-pad, но читала его белобрысая деваха, явно славянской наружности. Я было открыл рот, чтобы спросить, кто же автор, но тут деваха широко улыбнулась повестованью и я увидал, что меж зубов у нее застрял кусок шницеля, небольшой, очевидно с недавнего ленча. Отвлеченный этим и не зная, указать ли ее внимание на это упущение, я упустил момент, так как она встала и вышла на остановке, снова оставив меня с недоумении относительно авторства. Из метро я вышел несколько раздосадованный своей нерешительностью, и отправился в ближайшую пивную. Вы какое пиво больше любите - темное или светлое?


III.

"... Разумовская выразила всем своим лицом и фигурою недовольство произнесенной цифрою, да и сам Иван Алексеевич знал, что лукаво предложил сущие копейки, но не мог упустить поторговаться, к тому же зная наперед, что оборона продавца отчасти нарушена свежим происшествием, и был совершенно прав в своих тактиках, ибо устыженная хозяйка уступила пистолю за деньги хоть и порядочные, но все-таки и не неслыханные. Торговство несколько затянулось и спать Ремизов лег уже хорошо после двух часов ночи, имея пистолю неожиданным приобретеньем, запрятав ее в саквояж и укутав саквояж шлафроком, на случай, чтоб чего не вышло. Спал он несколько чутко и тревожно, и сны ему снились крайне безтолковые; то снилось ему, что он женился, на барышне из купеческих из Бессарабии, и молодая жена кормит его мамалыгою, что оно бы и неплохо, беда только, что кроме мамалыги она ничего ему более и не давала, а на робкие заявления, что хорошо бы говядинки - показывала ему решительно невозможных размеров кулак, и алчущий бессильно увядал. То ему снилось , что его произвели уже в статские и дали Анну III степени, и назначили начальником почтовой управы, но в день назначения управа вся занялась огнем и сгорела дотла, оставив вновь испеченного управляющего на пепелище в полном недоумении, причем, непонятно отчего ему снилось, что волосы и борода у него целиком седые и непомерно длинные, словно бы у пророка Моисея или тестя его Иофора на гравюрах Гюстава Доре.

Под самое утро же ему снилось такое - что он бы уже и проснулся и выходит из дома Разумовской, чтобы отправиться по надобностям службы, а тут ему навстречу снова вчерашняя девица, и разгляделось ему, что она - прехорошенькая, тут же ему стало несколько боязно,не выкинет ли она снова какой-то фордыбас, а девица, подойдя к нему, схватила его руку и жарко зашептала - "Вы сильный, благородный, умный, хороший, заберите меня из этого города, заберите, я не могу больше здесь, в этой затхлости, невежестве, пошлости", отчего Ремизову подумалось, что она точно затеялась его истребить, и весьма изобретательна в средствах. Она крепче сжимала его руку, сжав наконец до такой степени, что он проснулся, чтобы обнаружить, что сам же и прижал свою руку нечаянно во сне, вдобавок заметив, что изрядно вспотел. "Приснится же такая скверность, ей-Богу", подумал Ремизов и потянувшись за брегетом, увидал, что пора уже и вставать.

С час спустя он открыл дверь своей комнаты и вышел,уже наряженный, с чистым воротничком, поднафабрив аккуратные небольшие усы, которые всегда вводили его в некоторое затрудненье, так, он не знал, что делать - отпустить их покустистее или сбрить уже совсем, по совету одного своего приятеля, у которого был совсем уж римский профиль, и которому отсутствие растительности на лице было весьма уместно; Ивану Алексеевичу было же тревожно, что отсутствие усов могут принять за вольномыслие, не приветствуемое начальством на государственной службе. "Не видать тогда Анны, как своих усов", по утреннему тяжеловесно скаламбурил он про себя и, выйдя в коридор, столкнулся лицом к лицу с несостоявшейся Шарлоттой Кордэ - не то, чтобы Ремизов был радикал, или сочувствовал социализму, однако же..."


Не смейтесь, пожалуйста - и этот отрывок я начал читать в чужих руках, в парке Сент-Джеймс, я сидел на скамейке у пруда, под большим дубом, рядом приземлилась женщина лет предбальзаковских, не красавица, но и не дурнушка, и села довольно близко от меня, еще и вывернув книгу, чтобы на нее не падало слишком много солнца, так, что я мог читать вместе с ней.

Прочев эти строки, я почувствовал смятение, а затем негодование. Что же это такое, ведь это просто заговор, словно бы меня загоняют в капкан, такого просто не может быть, вот еще и она косит глазом в мою сторону, негодная!

"Сэр, это ваш велосипед?", услышал я и, подняв голову, увидел двух полицейских. "Вы поставили его прямо на клумбе, уберите, пожалуйста", было сказано сквозь застывшие улыбки. Подчинившись, я убрал велосипед, а когда вернулся - то не обнаружил читательницы на скамейке. Заместо нее на скамейке я нашел эту книгу, ну наконец-то я узнаю, кто автор! Я взял книгу в руки и...


IV.

...и обомлел. С обложки твердого книжного картона - это, очевидно, было первое издание, не карманный вариант, улыбнулись мне мои имя и фамилия, набранные новороманским шрифтом, а под ними подмигивало мне название - " От лощины - к небесам", ведь это моя собственная книжка! Господи, как же мне отбило память после той драки в пабе "Кучер и лошади", возле Сохо, где шотландский артиллерист, возвратившийся из Афганистана, саданул мне по голове бутылкой пива "Уильям Уоллес"! Точно, меня ведь свезли тогда в какой-то католический госпиталь, удивительно, но голова моя совсем не пострадала снаружи, только , надо быть, амнезией и отделался, а книжку , что я сдал в Барнс энд Ипсвич, оказывается все-таки напечатали! Дождался, наконец!!!


Да что же это я тут стою, подумалось мне, надо бежать домой, известить жену, как она порадуется, голубка! Я так долго писал этот роман, и возлагал на него такие надежды, может быть теперь с гонорара мы сможем купить тот домик из трех комнат в Пимлико, что мы осмотрели в прошлые выходные! Скорей же, скорей, торопил я водителя кэба, не гони, гав, отвечал тот ( guv, английское сокращение от governor - сродни нашему обращению - "шеф", ничего неуважительного), сегодня ведь пятница, люди домой едут. Наконец я ввалился в квартиру, вскрикивая - "Милая, милая", но ответом мне было молчание, и было то молчание какое-то зловещее и в воздухе стоял запах беды. Еще не понимая, что произошло, я двигался по гостиной, и на легкомысленном столе увидел большой лист бумаги, содержавшем следующее послание:


"Скучный, серый человек, уткнувшийся в свои жалкие книги, ты украл мои лучшие годы, мне надоели безденежье, эта убогая каморка, которую стыдно назвать жильем, походы по картинным галереям и суаре, где все общество состоит из начинающих и заматеревших неудачников, поездки на отдых в Брайтон, где в море только и возможно остужать любимый тобою джин, а не купаться, твои планы по завоеванию мира, которые ты строишь, сидя на разваливающемся стуле, так как купить новый мебельный ансамбль для гостиной просто не на что.

Чтобы ты знал - я ушла к Джереми Бредшоу, он биржевый маклер и понимает, что нужно женщине, он - настоящий джентльмен, а не шейгец, как ты. А ты лучше устройся на работу садовником, с твоим художественным вкусом ты только там и сгодишься, в поместье Рочестеров в Мейденхеде, ха-ха!

Могу дать тебе рекомендательное письмо такого содержания: Неисполнителен, порывист, периоды творческих приступов сменяются лежебокством на продавленной кушетке. За неимением лучшего - сгодится и такой, особенно в межсезонье.

Sweet dreams, you bastard".


Не могу сказать, что со мной сталось. Кажется, за окном грянул гром и и засвистал ветер. Хлопнуло, как выстрел, незакрытое окно, угрожающе зашевелились шторы. Соляной столп, в который я превратился, издавал какие-то несвязные фразы - " Джереми Бредшоу - ничтожество...как она могла... я смогу, я сумею... она еще пожалеет", словом, обычный вокабуляр любовной драмы. Онемело оглядевшись, я заметил, что на стене нет репродукции Гогена, а на комоде зияет пустота, оставшаяся от китайской вазы - все это выглядело торжеством мародеров, покинувших разграбленный город.

Из оцепенения меня выдернул резкий стук в дверь. "Это она, она вернулась, она поняла, что ошиблась" - заиграли надежды, которые рухнули прямо у порога, так как за открытой мною дверью стоял посыльный в коричневой форме службы UPS - кто только надоумил их выбрать этот цвет? "Распишитесь, сэр," сказал он, протянув мне пакет. Стиснув разочарование, распирающее грудь, я расписался, и вернулся в комнату. Наверное меморандум от издателя, подумалось мне, или сигнальная копия, но в пакете обнаружились два больших конверта. Первый содержал два чека на мое имя, один на сумму в 250 тысяч фунтов, в виде гонорара, и еще один - на сумму в 150 тысяч фунтов, за авторские отчисления, как следовало из приложенного счета-квитанции. Дрожащими руками я вскрыл второй конверт, в котором было довольно обьемное письмо от издателя, содержавшее, помимо похвал, как-то - "возвращение к истокам русской литературы", " прекрасный слог, совершенный стиль", уведомление, что роман купили еще четыре издательства в других странах и гонорар будет получен немедленно по публикации. Держа неожиданные сокровища в руках, я подошел к окну. Дождь закончился, стих ветер, внизу прокатил кэб, затем другой, прошла женщина, вымоченная стихией, озираясь, словно застигнутая врасплох в deshabille взыскательным любовником. Я прижал оба чека к груди.

"А ведь это сильно поможет смягчить горечь утраты", подумалось мне.

За окном зажглись городские фонари. Давешняя женщина нырнула в проем арки дома напротив. Жизнь продолжалась.


© Юрий ЛЕЩЕВ


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!