Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Про Женечку

- Одна хорошая девушка меня недавно спросила, - говорит она, - сбылись ли мои мечты?

- И что? - оживляется Женечка, - Что ты ответила?

- Ужас, я забыла, о чем мечтала!


Ощущение утраты было столь горьким, а напоминающие об этом драконовские порядки с проверкой паспортов и обязательной регистрацией так унизительны, что реванш сахалинской подруги детства, сумевшей перебраться в Москву, был воспринят Машкой, как собственная победа.


С тех пор, как Женечка отвоевала в личное пользование маленький кусочек Москвы, Машка слегка отошла душой. Ведь именно этого - потери золотой сердцевины страны, ("дорогая моя столица, золотая моя Москва!") она не могла простить новой власти. Они не виделись пятнадцать лет, с того самого дня, как Машка обняла подругу в сахалинском аэропорту, кинув в сумочку ее прощальный подарок - коробочку кофейных ложек, кокетливо подписанную фломастером - "самой прекрасной от самой прекрасной". Ах, как завидовали ей коллеги, ей, отправляющейся "на материк", что по тем временам звучало почти как в Париж! Но щедрые прогнозы не сбылись, новая жизнь хоть и выиграла в природном климате, но значительно потеряла в душевном. В уютном украинском городке Машкину семью никто не ждал, и она так и зависла в хорошо отлаженном организме друзей, кумовьев и сватов инородным телом. А встреча с Женечкой была возвращением в юность, в счастливое, задушевное прошлое, в саму себя, потерянную, слегка обветшалую, но не разрушенную. За полчаса обмена информацией, сопровождавшегося легкими обоюдными повизгиваниями, целый кусок жизни, провалившийся в тартарары, как угол старого дома, был извлечен из тьмы, ловко реанимирован и тут же обжит и согрет. И только Петечка, которого Машка помнила колясочным бутузом, а потом удивительно серьезным первоклассником, напоминал о прошедших годах броскими габаритами вполне созревшего, басовитого и колоритного мужика.

Увесистый кусок жизни, прошедший в разлуке, вместил в себя столько разномасштабных бурь, что итожить пришлось больше минусов, чем плюсов. Обе остались без мужей, обе привыкли надеяться лишь на себя, обе черпали радость в профессиях. Машка, сумевшая дорасти до редактора заводской многотиражки, и, понимающая зыбкость своего родства с настоящей журналистикой, тем не менее гордилась причастностью к сословию "четвертой власти". Тем более, что и на ее скромном профессиональном пути имелись непростые, делающие честь испытания - война с местечковой мафией и защита простого люда. Знающая четыре языка Женька была куда более независимой в творчестве. Она работала гидом в туристической фирме, и каждый месяц моталась в Париж, Вену и Венецию, которые для Машки оставались недосягаемой, почти фантастической экзотикой, вроде Луны и Марса.

Теперь, раз в год приезжая в Москву, чтобы всласть напиться из неистощимого колодца искусства, Машка прямиком устремлялась к подруге, не сомневаясь, что там ее ждет душевный прием, кулинарный сюрприз и минуты ни с чем не сравнимого, головокружительного душевного экстаза. Впрочем, случались и срывы. Пользоваться неистощимым гостеприимством Женечки любили многие - бывшие одноклассницы, навсегда застрявшие на Сахалине, дальние родственники, разбросанные на просторах бывшего союза, друзья сына из Воронежа и просто знакомые знакомых, не знающие, где приткнуться в равнодушно-суетной столице. Безграничная доброта подруги юности в глубине души вызывала протест у Машки, тоже человека способного к состраданию, но знающего в этом меру. А может, это было не раздражение, а обычная ревность, какую испытывают братья и сестры друг к другу, одинаково обласканные слишком хорошей мамой. Или даже постыдный эгоизм, заставляющий растопыривать локти у вкусной кормушки. Так или иначе, но в один из стылых октябрьских деньков на пороге своего пятидесятилетия Машка снова упала на голову Женьке, выкроив в своем временном пространстве целых четыре дня для московских каникул.

Принятая с неизменной сердечностью, она долго плескалась в ванной, с наслаждением вдыхая запах французских шампуней, а потом, закутавшись в пушистое полотенце, смаковала парижский брют, привезенный подругой к новому году, но пожертвованный ради встречи. И, наконец, отведав еще какой-то итальянской фигни, блаженно растянулась на тахте, вытеснив хозяйку на жесткое кресло-кровать и заставив рассказывать о своих заграничных впечатлениях.

- Евгеша, а Рим красивый?

- Рим величественный. Он древний, побитый веками. Как дорогая, но давно не ремонтированная квартира. Но если его подкрасить, подправить, он потеряет свое очарование.

- А Венеция правда пахнет болотом?

- Она доживает последние годы, и это безумно грустно. Венеция - земная, реальная сказка, и я там чувствую себя ребенком. Недавно звонила Диане, нашему тамошнему гиду, спрашиваю, как дела. А она кричит - ужас, опять наводнение! Ходим в сапогах и по мосточкам. У них есть специальные переносные мосточки, которые расставляют по городу, когда прибывает вода.

- А что ты любишь делать в Париже?

- Пить кофе на Монмартре, ходить в Лувр и музеи, выбирать духи в магазинчиках. А еще сидеть в парке, любоваться на лебедей и уток. Знаешь, в последнюю поездку я познакомилась там с иммигранткой - московской художницей Наташей. Такой худенькой, одинокой и потерянной, что, попрощавшись, долго чувствовала спиной тоскливый укор ее глаз.

- Не понимаю, - ревниво заерзала Машка, - зачем таланту иммиграция? Писать шедевры можно где угодно - в Москве, в Сибири, в селе, ведь это отражение не окружающего, а внутреннего мира.

- Наверное, ты права, - согласилась Женечка, - но ей хотелось в Париж.

Она просто катастрофически не могла никого осуждать, неисправимая филантропка, прирожденная адвокатша, мать Тереза.

Маша и Женя познакомились в год окончания школы. Наивные, перепуганные зубрилки, две пай девочки, (по две четверки в аттестате), свято верившие в справедливость, чистую любовь и светлое будущее. За окном университетской общаги, куда их, желторотую абитуру, любезно поселили, как иногородних, бушевало роскошное лето. В тенистом парке напротив томно играл оркестр, и было видно из окна, как за чугунную решетку дверей ныряли счастливицы в мини юбках. А они, упорно сдувая с глаз челки, честно штудировали билеты, стараясь не замечать головокружительного флера, повисшего в воздухе, зовущего легкомысленно задрать хвост и понестись навстречу приключениям. Впрочем, неразумная Машка все же сошла с дистанции, за что тут же была наказана, срезавшись на первом экзамене. А Женечка мужественно устояла перед соблазнами, но фортуна вероломно показала ей фигу, оставив за рамками конкурса. Так неудавшиеся студентки очутились опять на острове, где успели проскочить в местный пединститут, и больше не расставались, пока у Машки вконец не съехала крыша, и она не поскакала по стране, меняя мужей и профессии.

Им было по двадцать пять, потрепанная страстями Маша вернулась на Сахалин после трех лет отсутствия, с месячной малышкой на руках, и с удивленьем узнала, что Жениному Петечке уже полгода. Они встретились, будто расстались вчера, и, радуясь, что совпали декретные, зачастили на совместные прогулки в парк, укладывая малышей в одну коляску, где те послушно дремали, не мешая матерям откровенничать.

О чем они тогда говорили, что волновало их пылкие, восторженные сердца? О друзьях, о детях, но больше всего о мужьях. Машка жаловалась на своего художника, застрявшего в Воркуте и не шлющего ни денег, ни писем, а Женечка сокрушалась по поводу своего инженера, растрачивающего жизнь и себя на бесконечные дружеские услуги.

- Представляешь, дома штукатурка сыпется на голову, а он кафель приятелю кладет, - грустила она, пряча карие глаза за длинными ресницами. А Машка с убогой комсомольской патетикой обвиняла ее в мещанстве и убеждала, что Женя прав. (Они были оба Жени и даже смахивали друг на друга внешне, как брат и сестра). Женечка прислушивалась, ужасалась собственному эгоизму и продолжала терпеть неудобства во имя чужого комфорта. Она несла тяжкий крест замужества еще очень долго: ухаживала за смертельно больной свекровью, пока муж торчал у друзей, терпела набеги гостей с разбойничьим опустошением холодильника, и собственными скромными силами ремонтировала квартиру. И только когда муж вконец рассобачился, увлекшись выпивкой, проявила железный характер, добилась развода и разменяла квартиру. Но устроить заново личную жизнь помешали родители. Вначале долго и мучительно умирал от рака отец, потом пришлось нянчить маму. И лишь когда Женя осталась одна, к ней кинулись с соболезнованием родственники и знакомые. Их большая часть хоть раз да воспользовалась ее бескорыстностью, отплатив традиционно черной монетой. Кто-то взял взаймы без отдачи солидную сумму, кто-то сумел выплакать безвозмездную материальную помощь, а кое-кто погостил, да исчезнул со взятыми "напрокат" нарядами. Но Женечка не ощетинилась. И каждый свой отпуск продолжала ездить в украинский городок, где жили родственники по отцу, чтобы вывезти их к реке в деревню, откормить сметаной, молоком и салом, а потом доставить обратно, отдохнувших и приодетых.

У Машки и поныне не укладывается в голове, как это тщедушное, так и не выросшее из детской доверчивости существо, сумело без посторонней помощи и всякого блата приобрести в Москве квартиру и работу. Окна Женечкиной малогабаритки выходят на искусственный канал, соединенный с Москва-рекой. В воде отражаются облака и деревья, островками сгоревшего лета плавают желтые листья, а вечерами черные воды сверкают сотнями разнокалиберных огней.

- Это моя Венеция, - шепотом говорит Женечка, и Машка в который раз удивляется ее способности радоваться малому.

- Одна хорошая девушка меня недавно спросила, - говорит она, - сбылись ли мои мечты?

- И что? - оживляется Женечка, - Что ты ответила?

- Ужас, я забыла, о чем мечтала!

- Сейчас напомню, - утешает Женечка. - Мы обе мечтали состояться профессионально. Состоялись? В некоторой степени да. Мечтали встретить единственного и неповторимого.

- В этом полный пролет! - вздыхает Машка.

- Не полный, - поправляет подруга - оптимистка. - Дети же имеются? Имеются, вот и на этом спасибо. Идем дальше - мечтали жить в большом красивом городе. И вот пожалуйста - пьем в Москве французское шампанское!

- Ты умеешь, - канючит Машка, - умеешь быть счастливой. А что делать мне, если я потеряла вкус к жизни и ничего не хочу? Я даже в Москву приезжаю уже не по зову души, а как бы для галочки. Собиралась вот по театрам ходить, а сама завалилась к тебе на кровать и вставать не хочется. Я разучилась мечтать! Я ни во что не верю - ни в родину, ни в Бога, ни в справедливость!

- Ты просто устала, Машуня, - сочувствует Женечка. - Ложись поудобней. Хочешь я принесу тебе римского чая, такой ароматный, душистый, и настроение поднимает!

Как бесконечно много потеряла бы Машка, не отправься после школы поступать во Владивосток, не попади в одну комнату с Женечкой, не сорвись по легкомыслию на первом же экзамене. Их дружба, как вросшее в палец колечко - настолько привычна, что незаметна, но в любой момент можно потрогать, поднести к глазам и порадоваться.

- А когда ты снова в Париж? - капризно спрашивает Машка.

- На новый год, - отвечает Женечка. - В Париже в новогоднюю ночь +10. Мы с туристами гуляем по Елисейским полям, разливаем по пластиковым стаканчикам вино и смотрим, как молодые арабы целуют в щечку всех встречных женщин, крича "Bonne Annee!"

- И я хочу! - ноет Машка. - Хочу поехать с тобой! Но где взять деньги? На заводе так мало платят...

- Это будет твоя мечта, - успокаивает Женя. - А деньги надо откладывать.

Она видит, как расплываются в ободряющей улыбке пухлые губы Женечки, но не слышит, что она говорит. Потому, что ее обуревает приступ жгучей нежности к подруге.

- Господи, пошли ей настоящую любовь, подари защитника и друга, отблагодари под занавес полноценных лет полновесным, красивым чувством! - Машка обращается к богу, - Это будет правильно, господи, это будет заслуженно...

И словно в ответ на эту мольбу раздается дверной звонок.

- Петя, открой, - кричит Женечка и виновато предполагает, - наверное, нагрянули гости...

Да не расстраивайся, поместимся как-нибудь.

Петя идет открывать. На плетеном половичке в коридоре лежит пять заплаканных роз. Крайние лепестки бордовые, сердцевинка светлее.

- Мам, колись, кто поклонник? - весело пытает сын.

- Это кто-то ошибся, - сокрушается Женечка. - Ну надо же, манна небесная!

И только Машка молчит, преисполненная священной благодарности к всевышнему.

Вечером гостеприимная Женечка ловко лепит сибирские пельмени. Роскошные розы стоят на столе, делая жизнь прекрасной. Машка, лениво расквасившись на стуле, вспоминает старых друзей, застрявших на Сахалине. Петечка хлопает дверью: "Ма, я - погулять". И едва он уходит из дома, начинает звонить телефон.

- Возьми, - просит Женечка Машку, - у меня же руки в муке.

В Машкином ухе английскими звуками переливается красивый баритон.

- Ожания? - вылавливает она в потоке слов единственно знакомое.

- Сейчас, сейчас, - лопочет она растеряно, - Женя сейчас подойдет.

Ах, как легко и красиво изъясняется ее подруга на иноземном наречии! Как розовеют ее щеки и густеют карие глаза!

- Чудеса! - хохочет она, опустив на рычаг трубку. Это Джон, метртодотель из гостиницы, где мы обычно останавливаемся. - В прошлый раз он прислал мне в номер бутылку шампанского, и эти розы, оказывается, от него. Мне этого только не хватало!

Хватает или не хватает подруге кавалера, пусть решает сама. А вот мужское внимание никогда не бывает лишним. И, окрыленная своей причастностью к чуду, Машка засучивает рукава и тоже берется за тесто, вдвоем-то лепить быстрее.


© Марина КОРЕЦ


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!