Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Единственный мужчина Нины

Жизнь продолжается, пока нас кто-нибудь любит...


Это тонкое-тонкое, как острая серебряная иголочка, имя ей подарил отец. Красавец, умница, последний из настоящих мужчин. В имя вплетается сочная красная нить - раскатистое, как лесное "ау", отчество, производное любимого, магического папиного имени. Отчество - крылья, на которых так легко парить, - над морем, над пропастью и дремучим лесом, над скопищем суетливых людей, озабоченных глупыми пустяками, отчество - неутомимый моторчик, с которым не знаешь усталости. Вся непростая Нинина жизнь затейливо вышита главной папиной нитью, цементирующей ее, как золотые нити - стареющие лица богатых дам. Может, поэтому даже в минуты личных неудач Нина искренне считала себя счастливой. Ведь папа был рядом, только руку протяни, в крайнем случае, позвони - такой же сильный, сокрушительно умный и царственно красивый, как орел на фоне выцветшего кавказского неба или дерево на отвесной скале. Самый лучший в мире мужчина.

Папа жил в ней с первого момента самосознания, не покидая ни на минуту, и она любила хвастаться подружкам его удивительными подвигами. Как однажды, приехав к бабушке в горный аул, пошла к ручью и чуть не погибла под копытами стада буйволов. Но серые потные бока вдруг расступились, как по волшебству, и крепкие папины руки выхватили Нину из этого ада, подняв высоко-высоко над головой, где было много воздуха и света. Или как папа связал двух бандитов, напавших на старенькую соседку, и, перекинув их через плечо, как связку лука, оттащил в милицию. Нина росла, хорошела, наливалась юным ягодным соком, и вокруг, как пчелы над цветком били крыльями особи мужского пола. Но всю разношерстную мужскую братию, встречавшуюся на пути, она безжалостно мерила папиной меркой. Иногда случалось чудо - и чужие мужчины совпадали с ее кумиром по некоторым параметрам. И ослепительная радость узнавания мгновенно перерастала в симпатию - щедрую, звонкую, пенную, симпатию щедрой славянки с горной горячей кровью. Но сходство было мимолетным, несерьезным, ошибочным, и по мере того, как оно таяло, выветривался Нинин интерес.

Свою первую любовь она нашла с закрытыми глазами, по запаху барбариса, любимых папиных цветов. Сидела в парке на лавочке, подставив весеннему солнцу мамин курносый нос, и вдруг почувствовала, что пахнуло родным. Приземлившийся рядом пацан был ее ровесником, но под длинными спутанными ресницами пробивался горделивый блеск хозяина жизни, еще не припудренный, как у отца мудростью и самоиронией, но изначально знакомый, родной.

Отношения закрутились стремительно, как фуэтэ, а уже через месяц родители Рустама прислали к отцу сватов.

- Ты уверена? - спросил Нину отец, глубоко заглянув в глаза, - Это он? Тебе с ним будет хорошо?

А в глазах кипела смола, безумство проснувшейся женщины. Она не могла рассуждать. Земля плыла под ногами, вознося к небесам, как бесконечная лента эскалатора, навстречу солнцу, счастью и таинству.

Иллюзии рассыпались слишком быстро. По инерции Нина еще хваталась за придуманный, а теперь стремительно ускользающий образ молодого отца, который, как ей казалось, воплощал ее первый мужчина, но холодным умом понимала - все мираж, туман и обман, игра обостренного воображения. Когда муж получил отставку, он долго не мог понять, куда делась та зачарованная девочка, готовая идти за ним на край света? И откуда взялась эта холодная, насмешливая, неприятно умная женщина? Он попытался качать права, но отец его взял за плечо и тихо сказал-уймись. И парень исчез, будто не было. А жизнь между тем продолжалась.

Нина училась в институте, и не как-нибудь, а блистательно, потом в аспирантуре, потом занималась наукой, защищая то кандидатскую, до докторскую, и полгорода рвалось к ней на прием, как к самому гениальному гинекологу. А однажды пришел мужчина, бережно держа за плечи стриженую девочку-подростка, и она увидела в их глазах такое родство и взаимное доверие, что сердце радостно дрогнуло: они были с той же планеты, что Нина и ее отец. Мужчина оказался вдовцом, а у девочки после гибели мамы пропали месячные, и Нина назначила обследование, а потом лечение. И опять ей померещился отец в аристократичных руках мужчины, в его бархатных печальных глазах и негромком, но сильном голосе. И бесстрашие было отцовским, трус же не станет летчиком! И темперамент тот же (она помнила счастье маминых глаз, окаймленных темными, бессонными кругами!) Потому, что тот поцелуй, дорогу к которому летчик вымостил букетами роз из Голландии, сказал ей больше слов и здравого смысла. И была вторая попытка счастья, которая почти удалась, если бы не страшный туман, скрывший гостеприимную Турцию от самолета с туристами...

Она выпала из жизни почти на месяц, не ела и не пила, уподабливаясь сомнамбуле, и опять ее спас отец, выдернув из одиночества, как в детстве из стада буйволов и подняв высоко-высоко над головой, где воздух звонче, а облака белей и пушистей. Он сумел отложить дела и вывезти Нину к морю, и каждый день той изумительной поездки был подарком судьбы.

Ей стукнуло тридцать три, когда родилась Сюзанна - от красивого, умного, гордого, слишком гордого, чтоб терпеть такую независимую жену.

- На работу ты не пойдешь! - сотрясал воздух третий муж, грозно сверкая глазами, когда закончился декретный отпуск. - Занимайся ребенком и домом.

А она кричала в ответ:

- Ты забыл, что я доктор наук? Что я лучший специалист по бесплодию? Тогда подавай на развод и ищи себе клушу!

Года три они мучались вместе, он посягал на ее свободу, ревнуя ко всем окружающим, она - негодуя и демонстрируя свою независимость. Их битва была жестока, а перемирия сладки, как старое вино. Но однажды терпение лопнуло у обоих.

...Квартирка, которую ей купил отец, выходила окнами на фонтан. В редкие минуты отдыха под звук тугой бегущей воды было здорово читать Ахматову и Блока, а поздними вечерами вдыхать прохладу и запах мокрого асфальта. Однажды из томика стихов выпала закладка и цветной бабочкой закружилась вниз - прямо под ноги молодого незнакомого парня. Он поднял картинку, вскинул глаза и сказал почему-то "ух ты!" (Почему, - допытывалась она потом. Потому, что из серого вечера в желтом квадрате увидел маленькую фею, - отвечал он).

Парень стал приходить к фонтану и, задумчиво покуривая, смотрел в ее окно. Это было смешно и забавно, тем более, что она видела издалека - он младше лет на тринадцать. Когда однажды вечером он преградил ей дорогу в подъезд, Нина встала на цыпочки и щелкнула парня по носу:

- Брысь отсюда, детский сад!

Но в ответ услышала: "Не дождешься!"

Судьба вознаградила нахала. Сам черт не поймет, откуда в престижном районе взялся вдруг пьяный отморозок и как попал за металлические двери подъезда. Но едва Нинины каблучки выбили дробь по гулкому кафелю, негодяй, дыша перегаром, выкатился из темного угла и сграбастал ее в охапку. Должно быть, она вскрикнула громко, но не настолько, чтоб услышали на улице. И все же каким-то чудом ее безымянный поклонник уловил этот сигнал тревоги.

- Как можно выбить железную дверь? - удивлялась она получасом позже, покуривая уже на пару со спасителем все у того же фонтана. А он смотрел виновато - нежно и глупо улыбался.

- Ну хорошо, - сказала она решительно, - ты заслужил награду. Выбирай - кофе, чай или шампанское?

- Шампанское, - обрадовался парень. - В соседней кафешке, идет?

Он оказался остроумен, этот странный пацан, невесть почему на нее запавший. Впрочем, "пацан" - это все же утрировано, под широкими стрелами бровей возбужденно сверкали зрелые глаза тридцатилетнего мужчины. Он не был похож на отца, разве упорством, нет, даже настырностью. Но определенно задевал сокровенные, нежные струны Нининого естества.

- Один раз, - сказала она себе, - только раз, для интереса и здоровья, - и согласилась на свидание. Тот вечер, плавно перелившийся в ночь, был улетом в иное измерение.

- Хорош, - оценила Артура Сюзанна, перекинувшись с гостем парою слов, - бери его, мам. В адьютанты.

И Нина послушалась. Кому какое дело, кто ходит в гости к умной, свободной женщине, не щадящей ни сил ни времени для воспроизводства человечества? Где законы, регламентирующие любовь и выдающие пропуск в сердце, согласно утвержденным кем-то канонам? Жизнь вспыхнула ослепительно, как рождественская елка, и зрелая, чуть уставшая от разочарований и разучившаяся удивляться женщина почувствовала себя маленькой девочкой, впервые оказавшейся на празднике. Нет, она не забыла отца и ни на йоту не отошла от него духовно. Но впервые за длинную жизнь научилась быть счастливой самостоятельно.

- Когда познакомишь с орлом?- звонил он ей время от времени. И Нина весело отшучивалась: когда пройдет испытания. Разве могла она знать, что главное и самое страшное испытание уже не за горами и уготовано ей.

Это случилось ночью, и спросонья она долго не могла понять, что силится ей сказать безудержно рыдающая в телефонную трубку женщина. И вдруг пронзило - мама (!) и черная, безнадежная, непроходимая жуть поглотила ее с головой - у папы инфаркт!

Все произошло мгновенно и бесповоротно, не оставив шанса к сопротивлению. И не было напутственных слов, и последнего, прощального прикосновения. Когда Нина припала к отцовской руке, та уже была холода и безучастна. Солнце погасло, земля вымерла. Серые потные буйволы сомкнули кольцо, клацающие копыта перебили позвоночник.

Отпуск без содержания оформили без нее - она не могла ходить на работу. Без нее готовилась в доме еда, стирались вещи, проверялись уроки Сюзанны. Чьи-то хлопотливые, обезличенные руки приносили ей чай в постель, вливали в горло несколько ложек бульона, открывали и задергивали шторы. Эти руки ее одевали и выносили в машину, чтоб отвезти туда, где в вечном покое и безмолвии теперь отдыхал отец. Черной безликой птицей с могилы бросалась мама, и, слившись в спасительных объятьях, они уже не плакали, а растворялись в горе.

Прошел месяц, второй, третий. Внешне жизнь вошла в колею. Нина вела прием, возвращая пациенткам утраченное счастье материнства, говорила по телефону, пыталась есть, даже могла улыбнуться. Но душа ее, как обгоревшая головешка, была ко всему безучастна. Ее не радовали цветы и слезы благодарности облагодетельствованных женщин, утомляло общение с людьми, а праздничные посиделки отзывались в груди ноющей болью.

В то августовское воскресное утро небо превратилось в опрокинутый вниз фонтан. Сюзанна уехала к подружке, и Нина тупо лежала на диване, слушая дробь дождя и глядя на отцовский портрет. Отец ласкал ее взглядом со стены, живой, с веселой хитринкой, главный (нет - единственный?) мужчина ее жизни. В последнее время они и виделись-то нечасто - один-два раза в неделю. Но знание, что папа рядом и у него все хорошо, давало ощущение покоя, легкости и уверенности в себе.

- Как ты там? - спросила она. - Дай хоть какой-нибудь знак, так по тебе соскучилась!

Портрет молчал, но улыбка дрогнула, а у глаз поменялось выражение, словно он силился сказать в ответ что-то важное. И в этот миг постучали. Не позвонили, а постучали, вкрадчиво и интимно.

Нина встала, подошла на цыпочках к двери и посмотрела в глазок. Из огромного букета цветов торчала знакомая макушка.

- Отец, - обмерла она в первую секунду, но тут же поняла - Артур. А в следующую секунду знакомые сильные руки внесли ее в комнату вместе с букетом.

- Где ты был? - спросила она, прорываясь сквозь мелкие, торопливые поцелуи, жадно покрывающие лицо и шею.

- С тобой, - шепнул он, не отрываясь от главного дела. - Ты не помнишь, кто тебя кормил, кто носил на кладбище, кто укладывал спать? А потом ты меня благополучно послала, и я послушно ушел.

- А чего же вернулся, - капризничала Нина.

- Потому, что люблю. Потому, что не могу без тебя. Потому, что мне разрешили.

- Кто? - встрепенулась Нина.

- Я был у него на кладбище, посадил цветы барбариса, мне друзья привезли из Абхазии. И поклялся, что буду тебя любить, защищать и беречь.

Искрящийся солнцем дождь хлынул на Нину сквозь стены и потолок, очищающий, отрезвляющий, животворящий. И она опять ощутила себя ребенком на сильных мужских руках. И облака были рядом - взбитое белое кружево - и ветер свистел в ушах, и хотелось смеяться и плакать. А со стены улыбался отец, мудро и ласково, словно хотел сказать:

- Жизнь продолжается, дочь, пока нас кто-нибудь любит.


© Марина КОРЕЦ


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!