Мамзель

Это было так волнующе, так захватывающе: один ход, одно только слово, и решена вся партия. От коротенького, как выдох, "да" или "нет" зависел весь сценарий будущей жизни. И осознание важности момента отзывалось дрожью в коленках.

- Ну что ты? - спросила мать. В её усталых глазах читалась немая мольба: "Не упусти свой шанс, дорогая! Не упусти!".

Жора сидел на диване в зале, на новеньком мундире торжественно блестели три звёздочки. Офицер. Выпускник военно-медицинской академии. А как смиренно и покорно ждёт "да" или "нет" от простой девчонки, которой ещё нет восемнадцати!

Тая подошла к приоткрытой двери и заглянула в щель. Соискатель её руки был невысок, коренаст и смугл. Из-под чёрных бровей посверкивали небольшие, но цепкие, магнетической силы глаза. Она не любила Жору, даже слегка побаивалась, но при этом ощущала странное, волнующее томление, когда тот был рядом, и ...мощное притяжение.

Они познакомились на студенческой вечеринке, первокурсница медучилища и без пяти минут военврач. Статная, грудастая Тая, в ореоле смоляных кудряшек, понравилась не только Жоре, но он сумел властно и решительно отстоять своё право на девушку.

- Какой петушок! - смеялись девчонки. - Не подходи, заклюёт!

Но когда он взял в руки гитару и запел голосом Высоцкого, сами же замаслились глазами и придвинулись ближе.

Они встречались несколько раз, и, вспоминая его поцелуи - жгучие, как укусы пчёл, Тая покрывалась мурашками сладкого страха. Это было как на вершине башни - и голова кружится, и страшно, но вниз спускаться не хочется.

- Тая, иди сюда! - вперил Жора взгляд в приоткрытую дверь. Он не мог разглядеть её в щёлочку, но Тае вдруг стало стыдно, словно её застукали на подглядывании.

Она вошла в комнату, пылая щеками, тихо присела рядом.

- Хватит ломаться, - сурово сказал Жора. - Собирай вещи, и едем в центр. Нас распишут, я договорился. - Потом на полгода в сибирский госпиталь, и - в Германию. Будешь купаться в достатке, девочка! Родишь мне в Германии сына.

- А свадьба? - спросила Тая. И сама удивилась - до чего тоненько и жалобно прозвучал её голосок.

Свадьба получилась незабываемой. Вместо ресторана - ординаторская госпиталя, вместо шампанского - спирт с брусничным соком. А платье и фату Тая сшила сама из бархата и тюли, закупленной хозчастью на шторы и выданной молодым в качестве подарка. Зато какие слова говорили ей офицеры, как восхищённо блестели мужские глаза, прикованные к невесте! Особенно глаза блондинистого майора из отделения кардиологии, который пригласил её на вальс!

- Эти глаза напротив, калейдоскоп огней, - пел бархатный баритон Ободзинского.

А майор смотрел на неё с такой упоительной нежностью! Нежность - вот чего не хватало Тае! Эх, знать бы тогда, что майору осталось немного: через месяц его найдут с огнестрельной раной в груди. Не ушла бы к нему насовсем, так хоть ночку б одну провела. Но майор бесславно погиб, а Жору, как тот и планировал, перевели в Германию. И тоску по той мимолётной нежности перебила другая любовь: материнская, ни с чем не сравнимая.

В отделении районной больницы пахло хлоркой и кашей на постном масле. Тошнотворный больничный запах, въевшийся в одежду, волосы, кожу.

- Ну что там мамзель? - спросил медсестру зав отделением реанимации, как всегда опаздывая на планерку. - В сознание не приходила?

- Трава, - вздохнула Анечка. - И давление держится 250 на 130.

- М-да, - почесал затылок Иван Иваныч, - Боюсь, кирдык нашей дамочке.

Аня метнула в Егорова осуждающий взгляд:

- Какой вы всё-таки циник!

- Врачи все циники, моя лапочка! - хохотнул завотделением и ущипнул Анечку ниже талии.

Ну что поделать с нахалом? Не по морде же бить начальника!

Было девять утра, пора было ставить капельницы. В палате интенсивной терапии лежало три женщины, и все с инсультом. Самую старшую, старушку лет 75, парализовало, но, завидев Аню, она каждый раз пыталась что-то сказать, беспокойно вращая белками. Полная женщина, лет пятидесяти, тяжело дышала. За три дня она так и не открыла глаза, а её взрослый сын, принося лекарства, ни разу не подошёл к умирающей матери. Зато на Аню пялился откровенно.

"Мамзель", как прозвали третью больную с лёгкой руки приёмщицы Патрикеевны, лежала у окна. Она тоже была без сознания, но Анечке казалось, что в неподвижном теле тайно бушует жизнь, так колобродит березовый сок в ещё холодной берёзе. А иначе почему из-под длинных ресниц вырывалась вдруг мимолётная тень и пробегала по впалым щекам судорогой эмоций? Почему вздрагивали на руке узловатые, измученные работой пальцы, своей длиной и формой ногтей выдававшие врождённую породу? А ещё она время от времени хмурила брови - чёрные ниточки, тоже признак аристократизма. Не уклонился от Анечки и тот инстинктивный, стыдливый жест: когда женщину снимали с носилок: бледная рука дёрнулась, пытаясь поправить подол.

С налётом некой избранности диссонировала лишь странная причёска больной. Словно некий злодей, пользуясь её беспомощностью, решил поглумиться над красотой, клочками обкорнав густые вьющиеся волосы.

- Что ж к тебе никто не приходит-то? - ласково спросила Аня, вытирая женщине лицо влажной салфеткой. - Патрикеевна говорит, что "скорую" мужик вызывал. Муж, наверное?

Дверь палаты раскрылась, пропуская Егорова в окружении трёх интернов.

- Этих сегодня забирают домой, - махнул он в сторону бабушки и полной женщины. - Состояние стабильно тяжёлое, ремиссии не наблюдается. А дама поступила вчера. Обширный инсульт, отёк лёгкого. Но положительная динамика есть - дыхание стабилизировалось, давление снижается, пульс тоже.

- Таисия Александровна Мышкина, 51 год, пенсионерка, проживает в селе Антоновка, - заглянул он в историю болезни. Получает укрепляющую терапию, дорогих препаратов не колем в виду отсутствия таковых.

Один из интернов, рыженький и голубоглазый, подмигнул Ане и сделал смешную рожицу. Она в ответ нахмурилась, хотя парень ей нравился. Ну почему мужики такие чёрствые? Красивая женщина зависла над пропастью и отчаянно цепляется за жизнь, а они шутят, флиртуют, травят анекдоты. И это представители самой гуманной на свете профессии!

- А что у неё за причёска такая? - спросил один из интернов. - Деревенская баба - панк?

- а я и сам очумел, как увидел, - ухмыльнулся Егоров. - Видать, жизнь бабёнку не баловала.

- Не трожь его, не смей! - причитает Тая, захлёбываясь рыданьями. Пятилетний сын стоит, растопырив ножки, из намокших колготок течёт ручеёк. Льётся прямо на шикарный ковёр, заботливо купленный Жорой.

- Ссыкло! Паразит! Ублюдок! - кричит муж, наматывая на кулак офицерский ремень. - Я научу тебя быть мужиком!

Мальчик синий от ужаса. Он дрожит, из широко раскрытого рта тягуче капают слюни.

- И тебя забью. Не подходи! - ревёт остервенело Жора, но Тая накрывает ребёнка собой, и тяжёлая пряжка рассекает затылок, заливая шею и спину кровью.

Одно слово - "да" или "нет", и написан сценарий жизни… Ну почему она выбрала "да"?!

Её Вадику 20 лет. Он красив, как принц, и пуглив, как дева.

- Ты мужик или нет? - вопрошает отец, разливая по стаканам водку.

Он давно комиссован и пьёт на военную пенсию. Пропито всё: золото, ковры, хрустали, квартира.

- Жора, зачем? Не тяни его в бездну! - сражается за сына Тая.

Угли глаз обжигают злобой.

- Молчи, женщина! Ты забыла, кто в доме хозяин!

Ночь проходит в дурмане и криках. Обезумевший сын, схватив нож, выбегает на сельскую улицу.

- Сынок, - бежит следом босая Тая. - Сыночек, родной, вернись!

Бедный-бедный её сынок, так и не ставший мужчиной!

За окном сереет рассвет. От нетопленной печи тянет могильным холодом. Два мужчины лежат на полу: маленький, скрюченный, желчный. И большой, красивый, кудрявый. Рты открыты, губы бледны, тела неподвижны.

- Господи, за что это мне? - плачет Тая, вздымая руки. - Останови этот ужас, господи, останови!

В конце дня в реанимацию заглянул интерн.

- Аня, ты пьёшь шампанское?

- Не на рабочем же месте! - зарделась девушка.

В их райцентре нет нормальных парней, а интерн городской, из области, и к тому же почти что врач.

- Я позвал бы тебя в ресторан, но у вас одни забегаловки.

- Ну не знаю, - пожимает Аня плечами. - У меня больные, ответственность.

- Да какие больные, одна мамзель, - вкрадчиво улыбается рыжий интерн. - А она - трава, сама же утром сказала.

- Ну хорошо, - уступает Аня. - Только главный пускай уйдёт.

- Главный давно ушёл, пятница, - напоминает интерн. - А дежурный ещё не пришёл. Или ты боишься Патрикеевны?

Старуха - приёмщица легка на помине.

- Как там мамзель, жива? - спрашивает она Аню, застёгивая пальто. - Я ж фельдшера Диму встретила, который её забирал. Спросила, что за причёска у бабы. И знаешь, что он ответил? Это муж её обкорнал! Он же того, контуженный! Баба с инсультом день пролежала, а он волосы ей поостригал!

- Кошмар! - вздыхает сочувственно Аня. - Она же красивая! И чего за придурка вышла?

- Вот и я об том же... - косится Патрикеевна на интерна. - Смотри, Анютка, не прогадай! У нас, у баб, единственный шанс быть счастливой - правильно замуж выйти. А ошибёшься, всё прахом пойдёт - и ум, и красота, и талант.

- Я хороший, - улыбается рыжий, правильно понимая намёк.

- Да все вы поначалу хорошие, - машет рукой Патрикеевна.

Она уходит, тяжело ступая опухшими ногами. Дома муж инвалид (отморозил ноги по пьяни). И разведённая дочь с ребёнком. О-хо-хо! И в какой умной книге можно прочесть судьбу, чтоб не наделать ошибок.

Интерн разливает в стаканы шампанское и косит глазом на кушетку. Больница почти пуста, а у этой провинциальной девочки такие аппетитные формы!

Они чокаются, пьют за любовь. Анино сердце счастливо бьётся. Вот сейчас с ней что-то случится. И это что-то, возможно, определит её дальнейшую судьбу.

Сердце стучит так громко, что она ничего не слышит и ничего не помнит. Рука интерна лежит на коленке. А за стенкой хрипит больная. У неё открыты глаза, губы тщетно силятся что-то вымолвить. Но только слеза бессилия бороздит бледную щёку.

© Марина КОРЕЦ

Высказать свое мнение и обсудить прочитанное вы можете в нашем Форуме