Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Вопреки

- Никогда не бегай за ними, - сказал отец, укладывая его в постель, когда за мамой хлопнула дверь. - Глупые козы, они все равно возвращаются к колышку.


У нее был тот нежный возраст, когда дня рождения ждут с нетерпением, замирая от предчувствия чуда. И, не будучи психологом, но смутно догадываясь об этом, он объездил не один магазин в поисках красивой цацки. Довольный ценой и собой, удовлетворенный гостиничным номером и подобострастным шепотом моря, растянувшись на широкой кровати в блаженном созерцании юного тела, он не выдержал и вручил бархатистую коробочку за день до события, упиваясь ее девчачьим восторгом. Юность - как воздух, бесплатно дается всем, но пока она есть, ее не ценишь, даже не ощущаешь, а когда невидимая рука безжалостно вырывает казалось бы подаренное навечно, все остальное меркнет в сравнении с утраченным сокровищем и хочется пусть не отнять его у другого, а хотя бы чуть-чуть приобщиться. Он не был поэтом, потому что делал грязное дело - политику и бизнес, и юность покупал, как икру и шампанское. Но был достаточно чуток и наблюдателен, чтоб ощутить ее индивидуальность. Солнечный зайчик... узор листьев на безоблачном небе... тень янтарной рыбы в изумрудной волне... И она, сшитая солнечной нитью. Оказывается, и такие причуды есть у природы. Это вам не жареный поросенок под водку "Абсолют" и податливая коленка под "Владимирский централ".

О чем они говорили? Например, о птицах, до которых ему не было дела, но она так забавно их изображала. О собаках и кошках, вызывающих в нем брезгливость, но через призму ее особенных глаз обретающих очарование. О прожитой жизни: он откровенничал осторожно, как беглый зэк под воображаемым прицелом, она - бездумно весело, как не знающий окрика ребенок. Одним словом, это был не союз, а нонсенс, насилие над законом природы - эдельвейс в канистре с тосолом, земляника на замызганном долларе.

Каждый видел другого нечетко - через очки своего восприятия мира с краткими озарениями неведомой истины. Он ценил ее тело и преданность, ее юный, но зрелый ум, способный блеснуть острой мыслью, подметить и рассмешить, она - его устойчивость в жизни, его уверенность, а еще темперамент и щедрость. О будущем не думали, он прошел испытание семейным счастьем и не выдержал, ей еще было рано.

Его отношения с женой давно обрели уродливо-болезненную форму, но отличались завидной жизнестойкостью: он парил в свободном полете, но по-прежнему содержал семью, живя с ней под одной крышей. Она ни на что не претендовала. И в отличие от дочери, всего на четыре года отставшей по возрасту от любовницы, старалась не звонить ему на мобилку. Безошибочной интуицией любящей женщины жена понимала: прошлые пассии мужа были куда безопасней нынешней. Нахальные и недалекие, они слишком усердно пробирались мужу в карман, слишком откровенно и бесцеремонно пытались свить гнездо в его жизни, то тупо воюя с нею, с женой, то пытаясь поймать на лже-беременности. Но, натешившись новой куклой, муж бросал ее без всякого сожаления и возвращался к ней.


- Мне идет? - спросила она, нацепив его сережки.

Смородиновые глаза блестели озорно и дразнящее. Под тонким батистом рубашки подрагивали две острые тугие мордочки.

- Тебе все идет, - выдохнул он, чувствуя, как накрывает жаром нестерпимой, испепеляющей страсти, - Иди скорее ко мне!

Потом они лежали в шезлонгах и ели янтарь винограда.

- Главное в жизни любовь! - вдохновенно говорила она. - Если рядом любимый, то ничего не страшно, ни бедность, ни старость, ни плохой человек!

Мимо прошла стайка девушек, одна из них, окатив его взглядом, что-то шепнула подружкам, те весело прыснули.

- Коза коротконогая, - бросил он негромко, но злобно.

- Ну зачем ты так? - удивилась она, - Очень милая девушка. Кокетливая. Ты ей наверное понравился.

Он промолчал, но осадок остался. Козы. Все они козы. Все одна за одну. У них сговор против мужиков - выпотрошить, вывернуть наизнанку, как старый кошелек, и, виляя задом, пойти к другому. Она, конечно, лучше других, но в общем тоже хороша. Глазами стреляет, дай боже. И по мобильному кто-то все время звонит. Вроде подружки, но разве трудно ради конспирации назвать мужчину женским именем?

Словно в подтверждение этой мысли, в сумке запиликал телефон.

- Привет, дорогая! - затараторила она. И понеслась тупая бабская болтовня.

Он почти задремал на солнце, как слух резанула фраза: "А как там Толик? Вышел из больницы? Бедненький! Ну передай ему привет!"

- Что за Толик? - спросил он, стараясь придать голосу максимальную беззаботность.

- Наш одноклассник, - небрежно ответила она. Разбился на мотоцикле, представляешь?

- И что у тебя с ним было? - вымученно улыбнулся он.

Бабы обманывали его регулярно, умудряясь параллельно иметь молодого любовника. Но он, наступая на старые грабли, наивно верил в исключение.

- В смысле? - удилась она. - Ах вот ты о чем? Ничего! Он маленький, щупленький мальчик, но ужасно прикольный!

- Маленький? - сощурился он. - Ничего. Дерево в сучок растет.

- Фу, - обиделась она. - Что у тебя за привычка - взять и все изгадить!

- Посягнул на святое? - выдавил он сквозь зубы.

- Каждый судит по себе! - поднялась она из шезлонга. Спинка прямая, головка вскинута, в глазищах черные молнии. Большая виноградина с доверчиво просвечивающими косточками, выпала из дрожащих пальцев и покатилась ему под ноги. Он с наслаждением раздавил ее литой подошвой шлепанца.

- Следи за базаром, птица! - кинул ей камнем в спину.

Днем заехали его друзья по бизнесу и потащили в море на яхте. Открытое море, чайки, душистое крымское вино и рыба, жареная на решетке. Она ныряла и плавала, красиво держа над водой головку с темной косой на затылке. В один из моментов он не удержался, подплыл к ней близко-близко и пристально посмотрел в глаза.

- Привет! - улыбнулась она, по-детски хлопая мокрыми ресницами. - Ты хочешь что-то сказать?

- Жду, когда скажешь ты! - дернул он нервно ртом.

Он и сам не знал, что хотел услышать. Наверное, ее извинения. Попытку все загладить и примириться. Он ждал ее испуга за натянувшуюся нить отношений, ждал страха, что она вот-вот порвется, свидетельства ее зависимости от него, естественной для женщины гибкости. Но увидел обратное: это она ждала от него извинений, претендовала на заботу и внимание, хотела, чтоб ее баюкали и понимали.

Они поплыли в разные стороны, а ему вдруг вспомнилась мать. Когда-то, очень давно, он видел похожее противостояние между родителями. Отец зарабатывал деньги, а мать парила в облаках - обижалась на незначительную грубость, ждала какие-то нежности... Между ними вспыхивали жуткие скандалы, с битьем посуды и рыданиями. А однажды его разбудил оглушительный звон пощечины. Он выскочил в коридор и увидел мать, щека ее была вздута, она пыталась надеть пальто и не могла попасть рукою в рукав.

- Никогда не бегай за ними, - сказал отец, укладывая его в постель, когда за мамой хлопнула дверь. - Глупые козы, они все равно возвращаются к колышку.

Странно, он очень ждал ее возвращения, даже плакал украдкой в садике, но в то же время не хотел, чтоб она возвращалась. Не хотел, чтоб мама была козой, которая зависит от колышка. Но она пришла побитой собакой, и все началось сначала. Мать "отвязалась", когда он закончил школу, но ему уже было все равно. Он сам не раз ее обижал, требуя почтения и подчинения. И выбрал сторону отца, вычеркнув мать из жизни.

А потом появилась жена, такая же заботливая и все понимающая. Прощающая все - и измены и грубость. И мягким послушным котенком замирающая под боком, когда он, нагулявшись, ложился в постель. А он мучил ее за свои грехи, наказывал равнодушием. И только ночью, сквозь сон, сжимал в горячих объятьях, грубо и молча подминая под себя. Словно доказывая обоим, что она принадлежит ему безраздельно.

...В гостиницу вернулись вечером. Он молча принял душ и лег у телевизора. Она, покрутившись у шкафа, ушла на балкон. Через полчаса, дыша ароматом его духов и сверкая его сережками, в маленьком черном платье, подчеркивающем юную фигурку, на золоченых каблучках босоножек, она яркой картинкой застыла в рамке дверей.

- Ты передумал идти в ресторан? - спросила, выдержав паузу. И, не дождавшись ответа, сменила тональность на просительную, - Мы же хотели ночью встретить мой день рождения!

- У меня болит голова, - ответил он равнодушно и устало прикрыл глаза. Сейчас она подойдет, присядет на кровать и сделает все, чтоб его растопить. Справа, с ее стороны, послышался какой-то шорох. Расстегивает босоножки? Снимает платье? Он приоткрыл один глаз и оторопел. Она, дрожа всем телом и заливаясь слезами, бросала вещи в раскрытую сумку.

- Отвези меня на вокзал, - попросила она.

- У меня болит голова! - рявкнул он. - Хочешь, вызывай такси.

Она бежала по улице Ялты, задыхаясь от обиды и боли. Что, что она сделала этому взрослому, этому черствому, как коряга мужчине, чтобы с нею так обращаться? Не догадалась вовремя поддакнуть?! Посмела иметь мнение?! Но она не коза и ею не будет, а он не тот колышек, на котором держится сердце. Все хорошо, все правильно, так и надо - они слишком разные, чтоб пытаться идти рука об руку. Чтоб тратить друг на друга драгоценное время, чтоб пускать без опаски в душу. А почему же тогда так больно, так невообразимо горько, так пугающе пусто внутри? Почему все потеряло смысл - и эта Луна в полнеба, и эти нарядные пальмы, и музыка летних кафе, и ароматы южной земли?


Он догнал ее на машине, преградил дорогу, буркнул в открытую дверь - "Садись!"

И погнал на бешеной скорости. Она молчала, уставившись в черное звездное небо, боясь разрыдаться в голос. Тщетно пытаясь сглотнуть застрявший в горле ком боли. До вокзала домчались, как на ракете, до поезда оставалось полчаса.

- Сиди! - буркнул он, выходя из машины, и через пять минут вернулся с билетом в руках. "Спасибо!" - прошептала она, и толкнула дверцу машины. Свет фонаря вырвал из тьмы его дорогие черты - суровые брови, темные глаза, каменные очертания губ, таких нежных и сладких на вкус. Больше она его не увидит, больше не поцелует, не замрет на его коленях, растворяясь в ласках и неумело нежных словах.

- Все-таки уезжаешь? - взял он ее за руку. И это был шаг навстречу.

- Ты же этого хочешь, - всхлипнула она.

- Нет, - вымолвил он еле слышно.

Она не помнила, как прильнула к его плечу. Как губы нащупали губы, и сладость поцелуя смешалась с горечью слез. И под ритмичный стук уходящего поезда они шептали друг другу, как дети: "Я люблю тебя!" "Нет, это я тебя люблю!" А часы на башне вокзала педантично отсчитывали начало нового дня, дня ее 20-летия.


© Марина КОРЕЦ


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!