Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Вот журавли летят...

- Я такой же, как ты.

Она взъерошила его красивые русые волосы.

- Врешь! Таких голубоглазых евреев не бывает.

- Дурочка, я же рыжий. Только необрезанный.


Вот журавли летят...

В свои шестнадцать лет Павел был на редкость симпатичным мальчиком. Выгоревшие за лето на анапском солнце светлые, густые волосы, длинные по моде тогдашнего 74-го года, в подражание "Битлам". Живые голубые глаза. Здоровый румянец во всю щеку. В плечах, хорошо разработанных систематическими занятиями греблей, явные признаки будущей косой сажени. Не парень, а писаный красавец. Иванушка-царевич. Именно так для себя и определила его паспортистка, старательно выписывая ему в паспорте: "Фамилия - Сорин, имя - Павел, отчество - Николаевич. Национальность - русский".

Ошибку не заметил даже начальник отделения милиции, без подписи которого документ был недействительным. Зато Пашка просек все сразу, молча принимая сухие дежурные поздравления чиновника в форме. С криком "Какие же они идиоты!" он влетел домой, размахивая маленькой зелененькой книжечкой. Родители были в шоке. Весь вечер они убеждали его, что сейчас он стоит перед самым главным выбором в своей жизни.

- Ты пойми, русским ты никогда не станешь. А народ свой, друзей и нас, родителей, предашь. - Патетическим проникновенным тоном вещал отец.

- Да меня никто за еврея не принимает. Они даже в свидельство о рождении не посмотрели.

- Вот именно. В нашей свободной стране, куда ни пойдешь учиться или работать, анкетку попросят заполнить. А в ней что придется писать? Папа и мама евреи, а ты, стало быть, русский? Да и потом, кому надо, и по физиономии тебя вычислит. Нюх у них звериный.

На следующий день начальник отделения милиции, пожимая плечами, откровенно, по-житейски, недоумевал:

- Дурак ты, парень. За такую запись люди большие деньги платят. А тебе за просто так свалилось. Может, передумаешь?


Со звериным нюхом Павлу пришлось столкнуться на третьем курсе института, поздним декабрьским вечером, когда возвращаясь домой после тренировки, он шел от метро темной аллейкой парка "Дружбы", что у "Речного вокзала". Их было человек пять или шесть. Как всегда, сначала попросили закурить. Двое зашли со спины.

- Смотри-ка, а на жиденке дубленочка новая.

Летом Пашка был на соревнованиях в Болгарии, откуда привез не только победный командный кубок, но и светло-коричневую дубленку, по тем временам предмет вожделения многих его сверстников.

Хотя он и ожидал удара, отследив передвижение тех двоих сзади, и во время сделал шаг в сторону, но все равно упал, нелепо растянувшись во весь рост. Кто же мог подумать, что под внушительным и, казалось, плотным слоем снега может скрываться хорошо накатанная ледяная дорожка? Парни дружно загоготали. Теперь для них все было просто: пара ударов тупыми носами ботинок, но так, аккуратненько, чтобы не измазать дубленочку, и клиент готов. Именно эти несколько секунд, когда одни веселились в предвкушении легкой победы, а другой пылал яростью от несправедливости, решили все. Судорожно пытаясь подняться, Павел оперся рукой о землю и почувствовал ребристую поверхность твердого продолговатого предмета, так же скрытого обманчивым декабрьским снежком. Кирпич! И рванул его с такой силой, что моментально оторвал пристывший к земле камень.

Пашка бил расчетливо, быстро и легко, как на последних метрах спурта длинной трудной дистанции. Численное преимущество? Лом? А как вам такой прием?

- Ты чего, мужик? Мы же пошутили! - Отступили оставшиеся на ногах.

Павел тоже отступил, все еще держа на готове кирпич - орудие своего спасения.

- Ребята, вам не повезло. Я шуток не понимаю. Думал, надо мной смеетесь. - Потом увидел сморщенную от боли рожу того, кто обозвал его. Похоже, он был главарем котлы. Прицелился и метнул ему по колену. Парень взвился и рухнул. - А это юмористу за "жиденка".


Пашка обожал институтское общежитие. Наверное, потому что, будучи москвичом, не жил в нем, а воспринимал, как остров свободы, шумной студенческой жизни, с веселыми компаниями, пьянками и тихими застольными разговорами о разных несуразностях советской действительности, и конечно же, с девушками, расплачивающимися за флирт с ним в какой-нибудь свободной в данный момент комнате. Но ничего серьезного не было. После каждой попытки очередной подружки перевести их отношения в постоянные, с далеко идущими последствиями, он спрашивал себя: а что, собственно говоря, ее интересует, он сам или его московская прописка? И не находя верного ответа, без сожаления эти отношения рвал.

Катю Шумилову, тощую, длинную, застенчивую девушку, он знал давно - она училась на одном с ним курсе, но по другой специальности. Популярностью у парней не пользовалась. В те годы высокий рост достоинством не считался, а владелице его доставлял сплошные непрятности. С общежитскими девчонками она не дружила. Поэтому ее появление на последней перед дипломом первомайской пирушке в стенах родной альма-матер, поначалу удивило его.

Когда гульба закончилась тем, чем и должна была закончиться - кто-то напился, в очередной раз уткнувшись лицом в традиционный салат "оливье", а кто-то с кем-то незаметно растворился в самых укромных уголках общежитских коридоров, Павел, предпочитавший водке сухое, а потому находившийся во вполне вменяемом состоянии и прекрасном расположении духа, натанцевавшись вволю, отправился домой один. В дверях его кто-то осторожно спросил:

- Паш, ты до метро? - Он оглянулся. На него смотрели огромные зеленые глаза испуганной породистой кошки.

"Как же я тебя раньше не замечал? Ведь ты только что серым невзрачным котенком в дальнем углу сидела".

Он проводил ее не только до метро, но и до дома, откровенно напросившись на чашку кофе, узнав, что родители, занятые посевной страдой на своих шести сотках, остались на даче, Войдя в квартиру, осмотрелся, с удивлением обнаружив, насколько многое напоминает его собственный дом. Те же вьетнамские ковер на стене и палас на полу, похожая румынская стенка, на плите красный чайник со свистком, немецкий. На кухне, на полочке "гжель" - советский дефицит. Даже такие же три предмета, что у них: заварочный чайник, сахарница и штучка со смешным названием "медовница". Все доставалось родителями по блату. В магазинах ничего не было, важны были связи. Следовательно, и здесь уровень их был тем же - не выше, но и не ниже.

К кофе попросил что-нибудь покрепче. В баре оказался тот же набор, что и в его собственном: армянский коньяк, "Плиска" и бутылка "Кубанской" с завинчивающейся крышкой. Рюмка "Плиски" добавила настроения. Нажал кнопку магнитофона. "Подари мне в невесты Настю. Дай мне в жены Анастаси-и-ю". Молил у кого-то популярный певец Юрий Антонов. Под музыку он привлек Катерину к себе и стал целовать, с удовлетворением ощущая знакомую податливость женского тела. Потом перевел дух, бросив взгляд на стенку, где в вазочке аккуратной горкой лежали его любимые "Мишки на севере", которые мать с самого детства доставала только к его дню рождения. Без них не было ощущения праздника. Вспомнив об этом, произнес:

- Конфетен дер полка. - Именно так, коверкая идиш, передразнивал он мальчишкой бабушку.

В ту же секунду Катя дернулась, выгнулась (он был готов покляться, что даже почувствовал вставшие дыбом волоски) и попыталась вырваться. Он успел удержать, нежно шепча и непонимая причины столь неожиданного поведения:

- Чего ты испугалась?

- Почему ты так сказал?

- Детство вспомнил. - И тут он сообразил. - Я такой же, как ты.

Она взъерошила его красивые русые волосы.

- Врешь! Таких голубоглазых евреев не бывает.

- Дурочка, я же рыжий. Только необрезанный. - Она смущенно захихикала. - Но мне это не мешает. - Добавил он, решив, что пришло время активных действий.

- Твоим подружкам, как я понимаю, тоже.

Его обдало холодом. Она снова была породистой зеленоглазой кошкой, только на этот раз, полной достоинства.

Он выпустил ее из рук и плюхнулся в кресло, молча, следя за ее действиями. Она спокойно собрала посуду и отнесла ее на кухню. Уходить из этого дома почему-то не хотелось. Все было уютным, близким и знакомым. И она вдруг стала такой родной и желанной. Решение пришло моментально.

- Катя! - Крикнул он ей. - А что, если мы поженимся?

- Я не люблю глупых шуток. - Послышалось из кухни.

Он подошел к ней. Выключил кран.

- Подружек было много. А жена - одна.


У Кати, по советским меркам, с национальностью, доставшейся ей от отца и деда, все было в порядке. Но только на первый взгляд. Старшего брата, с блеском защитившего диссертацию, через два месяца после этого уволили из института Склифософского без объяснения причин. А через полгода его бывший шеф в "доверительной беседе", после нескольких бутылок водки, на ушко, тяжело дыша перегаром, прошептал:

- Что же ты, балда, на вокзал поперся? У них же фотки твои... Меня заставили...

- Так ведь, родственники. На всю жизнь расстались.

От карьеры ничего не осталось. Только в семье поселился страх, который раньше был где-то там далеко и относился к разряду абстрактных, а теперь касался лично каждого из них. Они были простыми обывателями, не читали "Самиздата", не соблюдали никаких религиозных предписаний, не собирались искать счастья на земле обетованной, поэтому, естественно, не состояли в "отказниках". Они-то и еврейства своего не ощущали, скромно растворяясь в стройных колонах советской общности. Но Система не оценила их преданности.


Не сложилась карьера и у Пашки. После отработанных положенных трех лет на производстве по распределению, его пригласили в НИИ на перспективную должность. В отделе кадров, крепкий старик с большими залысинами и цветным квадратиком орденских колодок на пиджаке, типичный полковник-отставник, радушно указывая на стул в своем кабинете, ласково приговаривал:

- Присаживайтесь, Павел Николаевич. Знаком, знаком с характеристикой на вас. Самые лестные отзывы. Но сами понимаете, необходимо сначала документики оформить. - Он открыл протянутый Павлом паспорт. - Для формальности, для фор... - И резко запнулся на графе "национальность". - ...мальности.

Сухо закончил кадровик фразу, так как добродушие куда-то мгновенно испарилось. Он молча подвинул Павлу анкету. При этом оба поняли бессмысленность ее заполнения. Но формальность есть формальность, и Пашка начал писать:

"Сорин Павел Николаевич, еврей. Отец: фамилия, имя, отчество, еврей. Мать: фамилия, имя, отчество, еврейка. Брат: фамилия, имя, отчество, еврей. Дед: фамилия, имя, отчество, еврей. Бабушка: фамилия, имя, отчество, еврейка". Вспомнив всех своих родственников до седьмого колена и честно записав их данные в анкете, молча передал ее кадровику. Выходил из кабинета под звук разрываемой в бешенстве бумаги.


В Израиль Сорины перебрались в начале девяностых. Пройдя свой тернистый путь абсорбции, сменив десяток мест, лет через пять Павел наконец-то устроился на постоянную работу, на небольшой заводик по переработке металлических отходов, что дало повод друзьям называть его в шутку сталеваром. С наступлением в их семье финансовой стабильности поспешили в банк оформлять ссуду на покупку квартиры. И вот после длительного периода оформления всех документов, банковских проверок, поиска гарантов, настало время приятных забот - подготовка к долгожданному новоселью. Хорошего настроения им не испортил даже повстречавшийся сосед с нижнего этажа своей мрачной шуточкой - "мой дом - моя машканта", имея ввиду тот грустный факт, что покупка жилья - кабала на двадцать восемь лет. Но и этого мало, за оное время банк сдерет две, а то и три стоимости квартиры.

У супера, загрузив по быстрому в багажник машины многочисленные пакеты с только что купленными продуктами, Павел сел за руль. Нужно было торопиться и успеть объехать еще пару магазинов. Но только тронувшись, резко затормозил - ему преградила дорогу какая-то развалюха. Сидевшая рядом Катерина, которую сильно мотануло вперед, испуганно захлопала глазами.

- Козел! - Процедил Пашка сквозь зубы и стал ждать, когда незадачливый водитель доисторического "Рено" освободит ему дорогу. Но тот почему-то не спешил отъезжать. - Мароканье! Ездить бы сначала научились. - И он с неохотой вышел из машины. Начинать разборки не хотелось.

Но за рулем сидел совсем не мароканец, а маленький вертлявый эфиоп. "Твою мать!", вырвалось у Павла. Эфиоп за рулем - большая редкость, с одной стороны. А с другой, что-то наподобие явления природы, стихийного бедствия, в зоне которого находиться опасно. С техникой этот народ еще плохо дружит.

- Ты чего встал? - Закончив удивляться, миролюбиво спросил Павел, предполагая, что сейчас тот попросит помочь откатить сломавшуюся колымагу в сторону.

- Здесь стоянка. Где хочу, там и стою. - Ответило мало предсказуемое "чудо природы". Пашка оторопел. Может иврита с амхарским акцентом не понял? Но окончание фразы разъяснило все. - А если не нравится, езжай в свою Русию.

За пять лет абсорбции чего только не было, сколько обидной несправедливости пришлось испытать, но с такой откровенной и вызывающей наглостью он столкнулся впервые. И от кого?!

- Да стой, где хочешь. Дай мне выехать! Вперед, вперед кати! - Павел стал активно махать руками, показывая направление, все еще надеясь, что у того плохо с ориентацией на местности.

- В Русии своей командуй! - Последовал ответ.

- Ты чего не понял? На стоянку машины приезжают и уезжают. - Разъяснял Павел, стараясь делать вид, что не слышит примитивных оскорблений. - Я выеду, ты - заедешь. Это правила, правила такие.

- Здесь Арец, а не Русия. Езжай туда. Там свои правила устанавливай! - Борзел эфиоп все дальше и дальше.

Пашка с досады со всего маху двинул ногой по развалюхе, благо на нем были крепкие рабочие ботинки, какие полагаются по технике безопасности сталевару, а не национальный вид израильской обуви - сандалии. На двери появилась внушительного размера вмятина. Хозяин машины тут же выскочил из нее и стал трясти сотовым:

- Я сейчас вызову полицию!..

- Да вызывай...

- ... чтобы тебя выгнали отсюда в твою Русию!

Все, терпение кончилось. Провокация сработала.

- Я - еврей, здесь мой дом. А ты кто, обезьяна? Может тебе лучше в Эфиопию вернуться?

Эти слова были роковой ошибкой. Тонкорукое существо с птичьей шейкой затряслось и пронзительно заорало:

- Наци, наци!!

Моментально подтянулись проходившие мимо люди. Пашка увидел ничего непонимающее и от того испуганное лицо жены, бросившейся к нему на помощь.

- Он обозвал меня обезьяной! - Брызжа слюной, истерично верещал эфиоп, грамотно взывая к публике. - Русим велел убираться мне в Эфиопию!!! Наци! Наци! Полиция!

Женщины, коих было большинство, осуждающе закачали головами, повторяя с презрением: "русим, русим". Еще бы, по телевиденью и в газетах только и разговоров, что приехавшие русские женщины все сплошь проститутки, а мужчины - бандиты и алкоголики. Пашка молчал, размышляя, как бы ему поудобнее развернуться и вмазать этой твари, чтобы уж если иметь дело с полицией, хоть было бы за что. Эфиоп не унимался. И тут за спиной Павла раздался спокойный голос.

- Хватит орать. - Толпа любопытных услужливо расступилась перед коренастым рыжеволосым мужчиной в офицерской форме. Не дав никому опомниться, он обратился к зачинщику. - Ты сам сколько раз его в Русию посылал? А за нарушение правил, знаешь какой штраф положен?

Эфиоп понуро залез в свою таратайку и укатил. Народ моментально рассосался. Мужчина протянул Павлу руку и на чистейшем русском представился:

- Алекс Гурский. А вы - мои новые соседи. - Лукаво улыбнувшись, добавил. - Ашдод - город маленький.


Сев в машину, они долго молчали. Наконец, тяжело вздохнув, Павел спросил:

- Кать, может, дальше махнем, в Канаду или Штаты?

- Нет. Я вторую алию не осилю. Да и потом, везде одно и тоже.

- Почему же? Еще Антарктида есть. Там холодно и ни одной живой души. То, что надо.

- Поехали домой. Мне еще полночи у плиты стоять. - Устало сказала она.


Рассовав продукты в холодильник, Павел задумался.

- Да ну, его к черту, это новоселье. Гостям скажем, у нас потоп. Я за соседом схожу. Надо по-человечески познакомиться и по-людски поблагодарить. Накрывай, кисонька, "поляну".

После нескольких рюмок, выпитых за знакомство, приятное соседство, новоселье и доблестные вооруженные израильские силы, Павел потянулся к стоявшей в углу гитаре. Начал с классики, казалось, навсегда оставленной в далеком совковом прошлом: "Ой, не шейте вы, евреи, ливреи. Не ходить вам, в камергерах, евреи...".

Выслушав его с величайшим вниманием, гость спросил:

- Это твое? - Павел не понял. Поэтому гость переспросил. - Ты написал?

Алекс был ватиком, то есть человеком, прожившим в Израиле практически всю свою жизни. Его привезли сюда десятилетним мальчиком. И хотя, говорил он по-русски также хорошо, как пил водку, дальше сказок Пушкина его познания о русской культуре не простирались.

- Это Галич. Га-лич. - Почему-то по складам повторил Павел. А потом добавил с выразительными паузами. - Великий русский поэт.

Для закрепления материала песня была повторена на бис, естественно, под соответствующий тост. Потом поднимались отдельные тосты за гениальные и точные находки автора - про "лехаим" по субботам, про ботинки без шнурков, допросы у вертухаев, про Соловки и Бутырки, лапсердаки и аксельбанты. Когда творение Галича было потихоньку освоено, гость, кивнув на гитару, решил продолжить:

- Ну, спой еще чего-нибудь.

- Вы-соц-кий. - Строгим учительским голосом оповестил Павел, тем самым ограждая себя от всяческих инсинуаций по поводу авторства. И опять добавил, пьяно собирая слова. - Великий... русский... поэт.

Но песню в контраст Галичу спел шутливую, "Про Мишку Шихтмана".

- Что-что? "Моше Даян - стерва одноглазая"? - Удивленно переспрашивал Алекс. - "Голда Меир в радиоприемнике"?

И хотя для него эти персонажи были такими же, как для Павла Хрущев или Брежнев, израильтяне не относятся к ним, как к героям анекдотов. Не умеют смеяться над собой. Но все же на них бисировали раза три-четыре, стараясь точнее воспроизвести авторские интонации. И все под нее, под горькую, родимую.

- Ну, а теперь для души! - Попросил гость, неуверенно подсовывая под подбородок руку, чтобы хоть как-то удержать голову.

- Только не так громко. Дети спят. - Устало сказала Катя, прекрасно осведомленная о "душевном" репертуаре мужа.

- Катенька, девочка, для моей души тихо не получится. - Помахал ей рукой Павел, растянув губы в пьяной улыбке, и взял аккорд.

- А это кто? - Переспросил, пытавшийся еще что-то соображать, гость.

Павел удивленно посмотрел на него и запинаясь произнес:

- Великий... русский... народ. - Икнув, запел. - "Вот журавли летят. А хули толку?* А ну-ка, мать, подай мою двустволку. Как нае...ну-ка я по этой стае, чтоб ети б...ди тута больше не летали".

Гость оживился и подпер голову двумя руками.

- "Вот журавли мои попадали в болото, и тут п...дой накрылась вся охота. Кто ж нае...нет теперь по этой стае, чтоб ети суки тута больше не летали?"

Пашка низко наклонил голову и взвыл:

- "Умру ли я? А хули толку! А ну-ка, сын, ..." - Тут он сделал эффектную паузу, чтобы гость смог подхватить слова. И они вдвоем заорали во всю мощь своих здоровых легких, вздувая на шее синие жилы. - "... возьми мою двустволку. Да нае...ни-ка ты по этой стае, чтоб эти твари тута больше не летали!"

Их душам было хорошо.


* Прошу прощения у читателя за использование ненормативной лексики. Но из песни слово не выкинешь… Можно попробовать. Но тогда и песня будет совсем другой.


© Ирина ХОТИНА


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!


Заказать фуршет с доставкой мобильный фуршет.