Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Сладкая вата

Она трепетала в ладонях, как птица. Она так рвалась, что мне пришлось встать и захлопнуть форточку. Я закрыл дверь, два раза провернул ключ и сунул его под подушку, опасаясь, что вместе с ней вылетит мое сердце.


Мы были молоды. Хлестали портвейн в подворотнях. Купались нагишом, в море, ночью. Покуривали "БТ" или "Приму". У каждого имелось по белой рубахе. Мы надевали их в школу, к празднику...

Как мало изменилось, и почти все.

Теперь мы не молоды. Не тянем в подворотнях дешевое пойло. Стыдимся собственного тела и покупаем "Мальборо". И наши сыновья вообще не носят рубах. А праздников стало больше.

Мне очень хотелось купить билет в один конец. Но я не верил, что это возможно. Хотя...

Мне пятьдесят два. На ночь я читаю латиноамериканских писателей и слышу, как шумит море. Еще я чувствую запах Парижа и собственную старость. Жена злится, что я не гашу свет. Она у меня хорошая. Люблю смотреть, как она спит, поджав коленки. Она улыбается и сопит. Жмется ко мне и сопит еще больше.

Наши дети давно выросли. Прошлой зимой, в сочельник, дочь разговаривала со мной, как с маленьким ребенком. Мне стало грустно. Я долго смотрел на разряженную елку. В глазах дрожали скупые слезы.

Сын, со всей своей оравой, приезжал на пасху. Мне кажется, я стал его понимать. Эта толстая клуша принесла ему двойню. Я их люблю, действительно люблю. И невестку тоже. А что мне еще остается.

Всю пятницу жена возилась на кухне - ставила тесто, пекла паски. Я листал журнал и слушал телевизор.

Мне нравится ничего не делать, когда, благоверная гремит посудой. Так острее ощущается праздник.

Мы выпили бутылку на двоих, я и сын. Захмелели. Вспомнили: кроме бога есть и политика. Женщины злились - удивительное согласие - по очереди набрасываясь, каждая на своего. Двойняшки занялись ковром. С помощью флакончика зеленки устроили лужайку. В грудках яичного желтка угадывались редкие одуванчики. У детей богатое воображение. Невестка отдала их в музыкальную школу.

Вчера я не спал всю ночь. Утром объявил жене, что еду на родину.

- Зачем? - Немая сцена. Утюг шипел на моих брюках. - Кто тебя там ждет?

- Она.

- Кто?

- Родина.

- Не говори загадками. - Она поменяла руки.

- Штаны сожжешь...

- Черт с ними.

- Я все равно поеду.

- Как хочешь...

Это в ее стиле: махнуть рукой и не выключить утюг. Когда я принес чай, она читала газету, лежа в кровати. Вместо благодарности у нее побелели губы. Я отправился на вокзал.

Поезда прямого сообщения отправлялись через день. Пересадки не вдохновляли. Хотелось сесть и ехать, не прерываясь на суетливые перебежки. Тем более, есть о чем подумать. Мысль, как птица - спугнешь, черт знает, когда вернется.

Что со мной? Может, как-то во сне привиделись бревна, у ворот вместо лавочки? Может, я стоял, раскинув руки, а на голову осыпалась невинность белой акации? И запах, от которого пчелы дуреют, и нескончаемый, восточный ветер. Его даже море боится. Как пес, опустив уши, несет оно вглубь свои воды, прочь от берега, словно убегая, позволяя себе, лишь зябкую, трусливую рябь. В такие дни мы не любили купаться.

Чушь. Снов я не вижу, или не помню. Не в том ли причина? Почему не сняться могилы мамы, отца, наш дом, наша улица? Почему этот город живет лишь на трех фотографиях, не удостоившихся даже места в семейном альбоме? Чем еще я должен пожертвовать ради собственной старости.

Из дому выходил утром, еще не было девяти, как раз дворник собирал под окнами окурки. Он матерился. Я поздоровался и поправил на плече сумку. Ноша была легкой. Не знал насколько еду, и потому взял самое необходимое, в основном деньги. Мне кажется, жена так и не поверила в мой отъезд. Я позвоню ей с дороги.

У меня был попутчик, студент. Назло проводнице мы пили чай и беседовали. Парень оказался говорливым и непосредственным. Съел мой бутерброд. Я купил его на вокзале.

Звали его, толи Саша, толи Паша, точно не помню. Он сдал сессию и рвался с цепи на каникулы. Я ему завидовал, и не стремился понять, и мне удалось избежать наставлений и критики. Я просто говорил и слушал. Он отвечал тем же. Мы прекрасно провели время.

Титан остыл, чай закончился. Пришлось укладываться.

Только я проснулся, почувствовал, подъезжаем. Воздух стал другим, напитанным степными звуками. Каким-то образом меж оконных стекол затесалась муха. На станциях пробивалось ее обреченное жужжание.

Проводница повязала красную косынку. На ногах появились стукалки. У нее желтые пятки и лодыжки в синюю крапинку. Она носилась по вагону с веником и кожаным кошельком. Производила окончательные расчеты за чай, кофе, возвращала билеты, и призывала сдавать постель. Студент убежал первым, не проронив ни слова.

Солнце больно ударило по глазам. Я задержался в тамбуре, опасливо выглядывая из-под короткого козырька. На юге небо не голубое. У него цвет фотовспышки. Солнце выжигает все: землю, деревья, людей, вечность. Неизменны три вещи: пыль, растрескавшийся асфальт и обманувшаяся травяная поросль.

Кучка торговок предлагала квартиры. На вокзал они перекачивали с базара, распродав рыбу. Страда.

Я по-свойски улыбнулся. Они не поверили, но расступились, уступив решительности. С видом человека, знающего местность, я двинулся к автобусной остановке. Взмок на пол пути, и вытер лоб. Отдышавшись, пошел медленней.

Перспектива поездки в общественном транспорте состроила липкую гримасу. Не раздумывая, взял такси. Не торговались. Здесь в любой конец одна такса - пять гривен. В машине было душно. Пахло разобранным велосипедом и солью. Водитель с третьей попытки включил первую передачу. Я, едва избежав оскорбительного вздоха, откинулся на горячую спинку.

На всех провинциальных вокзалах часы показывают одно и тоже время. Я был уверен, эти, мимо которых тряслась наша "Копейка", зафиксировали час моего отъезда. Они встали тридцать пять лет назад.

- Отдыхать? - поинтересовался таксист.

- Отдышаться? - ответил я. Мы больше не разговаривали.

Из гостиницы позвонил жене.

- И куда теперь? - спросила она.

- Не знаю.

- Ты взял носки?

- Три пары.

Она считала в уме.

- Во вторник вернешься?

- Я позвоню...

- Как хочешь... - Она бросила трубку. Я не успел крикнуть, чтобы выключила утюг.

Я прилег и уснул. Очнулся под вечер, и был рад. Многие вопросы отпали сами собой, по крайней мере, до утра.

Сегодня не хотелось идти на кладбище. Слишком много впечатлений. Еще, я не представлял, как увижу в нашем доме чужих людей. Мысленно отодвигал посещение родных пенатов на более поздний срок. А если акацию спилили, или выстроили каменный забор, за которым не видать двора? Не дай бог, заасфальтировали улицу... Я неторопливо умылся.

На вечер ветер отвернул. Теперь он дул с моря. На улице, кто-то курил. Запах табачного дыма и ниспадающего зноя умиротворяет. Я вышел на балкон и свесился вниз. На летней площадке ресторана людно. Музыканты настраивали аппаратуру. Гитарист провел медиатором по струнам, и я помолодел. Солнце, махнув на меня рукой, скрылось за горизонтом.

Я выбрал столик в углу над пешеходной аллеей. На изгороди в деревянных вазонах благоухали анютины глазки. Ожидая заказ, несколько раз нырял в них носом. В сутках есть такой миг, я называю его точкой весны, когда человек понимает, что он живой. Главное не пропустить, дождаться, прочувствовать, испить, отравиться, чтобы насладиться и размякнуть. Гитарист взял первый аккорд и мир приобрел цельность.

Ел я много и долго. Заказывал пиво. После третьего бокала решил: вначале прогуляюсь, потом - кофе. Счастье не бывает полным, если кроме тебя, его ни кто не видит. Я улыбался всем: случайным прохожим, музыкантам, постояльцам, официантке и, что самое неожиданное, себе. А еще, впервые за много лет, я смотрел в ночное небо. Я побывал на этих звездах. Удивляюсь, как мне удалось вернуться. Может, тому виной плач саксофона или йодистый запах водорослей?

Я щедро расплатился и потянулся к морю. Я слышал его волны, и мне казалось, они пробегают по моей спине, затылку. Поднимаются до самой макушки и откатываются назад. Бесчисленные волоски на коже тянулись в след, то вверх, то вниз, от чего я попеременно вздрагивал и расслаблялся, словно шелковый платок скользил по голому телу.

Проще всего, детство найти по звукам. В порту залязгали железом, низкий рокот лодочных моторов уносил от берега чужую тайну, на ветру скрипели просоленные тополя. Я выбрал заведение попроще.

Она ждала меня, сидя у стойки. Из воронки бокала детские губы цедили взрослую грусть. Ей было лет восемнадцать, от силы девятнадцать. Сравнить со мной - сущий ребенок. Я сел напротив. Она догадалась, за ней пришли. В черных окнах, как в лужах отражались фонари. На дне копошились перевернутые люди. Бармен за стойкой играл шейкером. Я слышал, как о стенки колотится металлический шарик.

Кофе был горячим и горьким. Он пах ураганом. Я заказал виски. Я всегда пью виски, когда необходимо успокоить нервы. Она подарила взгляд, обязательно-случайный, и серпантин уложенной челки закрутился еще сильней. Вопреки обыкновению, я опрокинул широкий стакан залпом. На обожженные губы упал холодный лед. Бармен продолжал вертеть шейкером. Казалось, он целится мне в затылок.

Мы вышли на улицу. Придержав дверь, я пропустил ее под рукой. На секунду она прижалась ко мне, и я поверил, что это надолго. Я обнаружил, что во мне хватает тепла на двоих. Она научила меня делиться. Мы почти не говорили. Лишь у фонтана она сказала:

- Эти струи, как наши жизни: берутся ниоткуда и уходят в никуда...

Я хотел ответить, но не нашелся, лишь сильней притянул ее за плечи.

- Купи мне сладкой ваты, - неожиданно попросила она.

Я опустил руку и согласно кивнул. Мне показалось, ей нужна пауза. Я отходил, оглядываясь, сокращая время разлуки. Я злился на возню загорелого парня в пестрой бандане. Он долго считал деньги и постоянно отвлекался. Я готов был разорвать его на части, когда повернувшись не нашел свой цветок там, где его оставил. Я почувствовал тяжесть собственного лица. Я дважды состарился.

Она сидела на кованой лавочке и тщетно старалась прикурить. Вспененный морскими брызгами ветер гасил непослушное пламя. Ее растрепанные волосы Веселым Роджером бились в частых порывах.

Я взял дело в свои руки, и она благодарно улыбнулась. Дабы избежать участи дряхлого статиста, я попросил сигарету. Закурил и закашлялся. Я краснел и плакал и не мог остановиться. Она нежно гладила мою спину, не меняя позы. Я с трудом выдавил:

- Де-рет...

В номере, целуя дрожащие губы, я чувствовал вкус сладкой ваты. Ее мистическая бледность не исчезла даже в кромешной тьме. Для местной жительницы ее тело было с лишком белым. Мысленно я нарек ее лунной дщерью. Настолько не реальной она казалась.

Я раздевал ее медленно, наслаждаясь видом каждого нового сантиметра гладкой кожи. Она трепетала в ладонях, как птица. Она так рвалась, что мне пришлось встать и захлопнуть форточку. Я закрыл дверь, два раза провернул ключ и сунул его под подушку, опасаясь, что вместе с ней вылетит мое сердце.

Я стоял над ней, и она, лукаво улыбаясь, расстегивала мои пуговицы. С каждым ловким движение пальцев я вздрагивал от толчка переполнявшей меня крови. Она сидела на кровати, подобрав ногу. Боясь потерять сознание, я опустил веки.

Ослепнув, я превратился в слух и осязание. Ее дыхание отогрело мой живот, холодный от страха и предвкушения. А когда бережливые ладони коснулись расплавленных бедер, я зашатался и заскрипел, как сухостой на ветру. Я слышал собственные годы. Они облетали, как мертвые листья, как истлевшие одежды, и опадали великим прахом, сползая холмиком вокруг ног, словно старались меня укрепить.

Я рухнул, подчиняясь нетерпению властных рук. Я рухнул навзничь, поперек кровати. Голова свесилась, и мир перевернулся. Ад и рай поменялись местами. Ее мягкие губы обшаривали мой позор, мой стыд, мою полувековую плоть. Мы сползли на пол, спасаясь от скрипа панцирной сетки. Я позволял себя вести, спасаясь от собственной немощи. Мы извозились в поту и в пыли, остыв за час до рассвета.

Ночь за окном обеднела на звуки. Рестораны и кафе выпроводили последних посетителей, музыканты зачехлили охрипшие инструменты, стайка такси у центральной площади разлетелась по окраинам, вздохи берегового наката, заполнив безлюдные улицы, докатились до гостиницы.

Мои слезы высохли. Я хотел, чтобы она сама нашла ключ и ушла, ни о чем не спрашивая. Я лежал на животе, уткнувшись в подушку. Я слышал, как она одевается, и догадывался: вот она натягивает юбку, вот застегивает босоножки и поправляет прическу. Зачем-то ей понадобилась туалетная комната. Она хлопала дверью, как пистолетными выстрелами, гремела неизвестными предметами на стеклянной полочке. Но и этого оказалось мало. Она несколько раз отвинчивала кран. Струя воды заставляла дрожать стальную ванну в судорогах набата. Я изжевал наволочку.

По звуку приближающихся шагов понял, она не сможет без прощальной сцены.

- Не стоит так убиваться. - Утешала она. - Всему виной алкоголь...

- И еще тридцать три причины.

- Ты переволновался...

- Еще бы...

- Не казни себя. Мне было хорошо.

- Уходи, - я протянул ключ, - не то я тебе поверю.

- Как знаешь... - Она склонилась и поцеловала в затылок. Контрольный выстрел, подумал я и еще глубже вдавил лицо в подушку.

Я определил ее отсутствие потому, как свободно стало дышать. Я успокоился и уснул. Проснулся, когда солнце перевалило через крышу, на другую сторону гостиницы. В комнате висела прозрачная пыль.

Я долго сидел без движения, опустив на пол ноги и прикрыв наготу грубой простыней. В воздухе еще ощущался ее аромат. Я выпустил его в форточку, вместе с собственным криком. Я бросил простыню на зеркало, чтобы не видеть себя. Я остановил часы, разбив их о стену.

Успокоившись, позвонил жене:

- Сегодня выезжаю.

- Ты уже был на кладбище? Видел кого?

- Собственную тень...

- Прости, я не поняла...

- Я не смогу объяснить.

- Иногда я не понимаю, зачем ты звонишь...

- Я буду завтра, утром...

- Как знаешь. - Она бросила трубку. Лишь бы выключила утюг, подумал я. Не хотелось возвращаться на пепелище.


© Сергей БУЦЫКИН


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!