Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





Сага о кумире

Можно чувствовать себя несчастной на Гавайях и парить в эйфории, лежа на панцирной сетке...


Новая Настина жизнь началась с четверга, когда, пытаясь втиснуться в троллейбус, она оперлась ногой не на подножку, а на пустое пространство. Рука еще успела ухватиться за чью-то спину, но грубая кожа куртки выскользнула из пальцев, и навстречу ринулась земля. Потом многие говорили, что Настя родилась в рубашке, потому что чудом не угодила под колеса. Но зачем о плохом, когда все получилось сносно. Нога - предательница была наказана тем, что лежала на снегу пяткой кверху, носком вниз и воспринималась, как посторонний предмет, потому, что не слушалась и даже не болела. В хорошую клинику Настю привезли не сразу, а после того, как вмешались коллеги по работе. Она была хоть и не крупной шишкой, а так, сосновой иголочкой, но работала в солидной конторе и за свой участок отвечала добросовестно, поэтому руководство проявило заботу.

Так вот, в клинику ее привезли на третий день после травмы, после того, как в районной больнице ногу просто упаковали в гипс. Процесс осмотра оказался намного болезненней, чем ощущения во время аварии (тогда ее от боли защищал шок), но Настя все же заметила, до чего хорош был доктор.

- Перелом сложный, оскольчатый, нужна операция и аппарат Елизарова. - сказал он озабоченно и перевел взгляд на Настиного мужа: - Будем делать?

Муж, вооружившись списком лекарств и медикаментов, отправился в Настину контору, с обезоруживающей своей простотой, которая выглядела вполне логично: раз поместили в клинику, то и оплачивайте расходы. Контора не подкачала. Не подвела и семья: Настю регулярно навещали, а дочь Лера, от которой доброго слова не дождешься, даже дежурила с ней в ночь после наркоза.

Но вскоре и семья и контора отодвинулись на задний план, перестав волновать, а центром вселенной стала палата и коридор отделения, где царил и правил Бог по имени Борис Яковлевич.

Сказать, что к Насте он относился с особым вниманием, было бы грубой ложью. Предметом его профессиональной гордости, а, следовательно, и симпатии, была женщина лет тридцати по имени Катя, занимающая нестандартную койку с перекладинами по периметру. Она лежала здесь уже три месяца после того, как выпала с шестого этажа вместе с оконной рамой. Ей пророчили неподвижность, но Борис Яковлевич собрал Катю по косточкам, нанизал все это на арматуру, и теперь, как садовник, любовался всходами: Катя уже владела руками и могла стоять, растопырив полные ножки в грубых металлических кольцах. Вокруг нее бесконечно хлопотали преданные родственницы, то делая массаж, то обтирая водой, то моя голову, то в четыре руки ставя ее на пол. Через день приезжал муж, пахнущий дорогими духами, он был каким-то начальником, и тогда на перекладины вешалась штора, за которой супруги интимно шептались минут пятнадцать. Муж привозил заморские деликатесы, разные там мидии, консервированные ананасы и баночки с икрой. Иногда вкуснятинка перепадала и Насте, которую домочадцы "баловали" только кефиром и пирожками. А Борис Яковлевич от угощений отказывался, хотя Катя и уговаривала его попить кофейку.

Она вообще откровенно клеила доктора, что вызывало в Настиной душе тайфун возмущения. Ну неужели не стыдно иметь все: богатство, внимание, заботу крутого супруга и претендовать при этом на любовь больничного божества? Но Настино мнение никто не спрашивал, а доктор и больная упоенно вязали на тонких спицах свой кружевной и едва уловимый роман. Настя видела, как, проверяя функцию мышц, Борис Яковлевич приподнимал батистовую, с вышивкой, рубашечку больной, из под которой выглядывал пушистый треугольник, и диалог обоих начинал масляно плыть, как старая магнитофонная лента. Катя была налита сочной румяной молодостью: из под черных бровей ярко и вызывающе горели карие глаза, тугие волосы стягивал узел. А Настя всю жизнь густо красила облезлые брови и тонкие белые реснички, чтобы слюдяная голубизна ее робких глаз заиграла повыразительней. Она и сюда, в больницу, попросила свою косметичку, чтоб на ночь, когда врачи расходились, тайком крутить бигуди на тонкие льняные волосы. Она все еще надеялась, что Катю или выпишут на побывку домой, или Борис Яковлевич устанет от однообразия и отведет, наконец, свой взор от душной южной красоты к прозрачному обаянию севера.

За все свои 36 лет Настя ни разу не лежала в больнице, если не считать таковой роддом. А посему не имела опыта общения с врачами. И о мужской породе составила мнение, опираясь на опыт общения с чиновниками (по своей работе) и шахтерами (по работе мужа). Исходя из этих познаний, мужики рисовались ей самовлюбленными одноклеточными существами, для общения с которыми требовалось запасаться массой снисходительного терпения. Борис Яковлевич не только не соответствовал стандарту, он на корню взрывал систему Настиного мироощущения. Рядом с ним она чувствовала себя не пчелиной маткой, ответственной за судьбу всего рода, а маленькой девочкой в ситцевом платье и воздушным шариком на пальце.

Борис Яковлевич не был гераклом, но обладал широкоплечей мужчинистой фигурой, крепкими руками хирурга и здоровой загорелой шеей, к ямочке под которой игриво подбирались темные кудри. Когда он наклонялся над Настей пощупать колено, балагуря густым медовым голосом, она испытывала давно, еще с юности, забытое ощущение взлета на качелях и сладкого томления внизу живота. При этом весь мир исчезал, включая отделение, палату и "крылатую" Катину кровать вместе с ее хозяйкой. Однажды Настя чуть было не сделала глупость и не прильнула к доктору. В другой раз - покраснела, как рак, увидев его в коридоре обнимающим медсестру, и заскользила одетой в железные обручи ногой так быстро, что чуть было не пустила насмарку все усилия хирурга. Тогда Борис Яковлевич молниеносно очутился рядом, подхватил, вернул устойчивость и отчитал за губительное головотяпство. Но даже это ей было приятно, сердится - значит, не безразлична.

Самым тягостным в больничной жизни были выходные. Они тянулись долго и приземлено: уединенность травмированных то и дело нарушали шумные посетители, а Настин аппетит раздражали колдовские запахи домашней кухни, вырывающиеся из бесконечных кастрюлек, призванных материализовать любовь и заботу. Навещали, разумеется, и Настю. Муж деловито вытаскивал банку с борщом и разваливающиеся котлеты, а потом пыхтел, натужно пытаясь вести душевный разговор. Проза, к которой Настя привыкла за годы совместной жизни, уродливо выпирала на фоне избранности не подлежащего сравнению доктора. И от этого Настя чувствовала себя глубоко несчастной, прожившей бесполезную глупую жизнь, и не хотела выписываться.

Ответственный момент подкрался неожиданно. На утренний обход Борис Яковлевич явился не один, а с каким-то приезжим светилом и подробно описывал анамнез каждой пациентки, демонстрируя достигнутые успехи. Гвоздем программы была, конечно, Катя, которая постояла возле кровати, как стойкий оловянный солдатик. Но уникальной пациенткой оказалась и Настя, чье раздробленное и собранное, как мозаика, колено легко сгибалось и сохранило прежнюю форму. Светило цокало языком и хлопало доктора по плечу, а довольный Борис Яковлевич, покидая палату, подмигнул своим моделям:

- Вечером угощу шампанским!

К вечеринке Катя и Настя готовились вдохновенно. В тот день они оставались в палате вдвоем, (соседок временно выписали, а родственниц Катя сослала домой) и поэтому из холодильника были вытащены все деликатесы. Подкрасились, включили магнитофон и стали ждать кумира. Ах, что это был за вечер! Борис Яковлевич сорил анекдотами, как одесский тамада, блестел глазами, как профессиональный Казанова, и развлекал "своих умниц" забавными байками из больничной жизни. А Настя, кокетливо расстегнув последнюю пуговицу халатика, ревностно следила, чтобы голые ноги Кати были прикрыты простынкой. Когда из колонок поплыл Род Стюарт, и Борис Яковлевич, сделав паузу, мечтательно прикрыл глаза, Настя решилась на безрассудный шаг. Она поднялась и озорно предложила: "Потанцуем?"

Лицо доктора растерянно вытянулось, и он стал похож на мальчишку-озорника, застигнутого врасплох.

- Ну, пожалуйста, - попросила Настя, - что вам стоит... а для меня это праздник.

Они тихо танцевали под завистливым взглядом Кати, а за окном сгущались сиреневые сумерки, и, пользуясь их прикрытием, Настя пару раз коснулась щекой густых завитков у шеи. От нее исходил такой внутренний жар, что ладони доктора вспотели, а дыхание несколько участилось. Или это просто показалось потерявшей ощущение времени и пространства влюбленной Настеньке? После танца сидеть за столом стало неинтересно, да и в тесной компании, накаленной откровенной ревностью Кати, воцарилась неловкость. Борис Яковлевич решительно взглянул на часы и сказал, что ему пора. А на следующее утро торжествовала Катя. Во время обхода доктор сообщил Насте, что сегодня ее выписывает, и теперь она появится в больнице лишь через месяц, чтоб снять аппарат Елизарова.


Этот месяц показался Насте годовым заточением в тюрьме. Она с ужасом поняла, что жизнь вне больницы потеряла и вкус, и смысл, что она согласна до конца своих дней ходить с железной ногой, только бы ее касались гибкие пальцы доктора, а перед глазами хоть ненадолго появлялось любимое лицо. Засыпая, она представляла, как увидит его снова, как скажет - мне без вас было очень плохо. И он смутится, как смутился тогда, во время их странного танца, и может быть даже скажет, что кроме палаты можно найти другие места общения...

Первого марта, благоухая духами и золотясь мелкими колечками кудрей, Настя вернулась в палату, где обнаружила, что крылатая постель соперницы пуста - похоже, тоже выписали на побывку. В палате лежали новые женщины, самой тяжелой из которых была Аллочка, студентка университета, юное создание с миндалевидными глазами, тонущими в пышной подушке. И Настя подкоркой тоскливо осознала, что пока она готовилась к решительному прыжку, у ее кумира появились другие музы.

Борис Яковлевич появился как всегда внезапно и наполнил пространство бодрым пружинистым голосом. Он переходил от койки к койке и вдруг наткнулся на Настю.

- А вы что здесь делаете? - поднял он черные брови и не сказал, а грубовато прикрикнул:

- Быстро в малую операционную!

Уходя, Настя слышала, как врач заворковал над студенткой:

- Глазки голубеют, челочка блестит...

И почувствовала себя приговоренной к смертной казни...

А через полчаса ей снимали аппарат, выдирая из кости железные прутья. Медсестра держала у носа ватку с нашатырем, а Борис Яковлевич действовал ловко, но равнодушно, как мясник. Лишь когда душевная Настина боль, загнанная внутрь, все же прорвалась коротким рыданьем, он удостоил ее ироничного взгляда:

- Ну, что, жива? Теперь на прием через месяц. И нагрузку, нагрузку на ногу!

Дырки в ноге заживали медленно и болезненно, но Настя лечила их, как посоветовала медсестра, и к лету уже свободно ходила. А дырки в душе кровоточили долго, но тоже затянулись. Может быть, врачи - такие же одноклеточные, как шахтеры или чиновники?... По крайней мере, этим еще можно было себя утешить.


© Маргарита АНТОНЕНКО


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!