Наброски - женский литературный журнал
Женский литературный журнал
Главная
Новости
Проза
Статьи
Поэзия
О нас
Ваши истории
К новым авторам
Знакомства
Контакты
Каталог женских и литературных ресурсов
Гостевая книга
Форум
Поиск
Женский литературный журнал
Рассылки Subscribe.Ru
Подпишись на анонсы
новых поступлений

Наш журнал в Twitter

Наш журнал в Вконтакте

Журнал Наброски в формате RSS









Rambler's Top100



Яндекс цитирования

Love.Linx.Ru - Любовь, знакомства, общение

Украинская Открытая Ассоциация Организаций, Групп и Лиц, работающих с детьми, страдающими онкозаболеваниями Жити завтра, Ми поруч, Киев





При тайном свете Мандельштама

Любимица Ахматовой, хранительница архива Мандельштама, муза Бродского и подруга Елены Боннэр - так представили Софью Игнатьевну Богатыреву на международной литературной конференции в Гданьске.


Загадочный блеск каре-зеленых глаз, нежные завитки рыжеватых волос, девчоночьи звонкий голос, легкая поступь балерины и неиссякаемый каскад остроумия...

- Любимица Ахматовой? - усмехнулась Софья Игнатьевна. - Это преувеличение. Хотя к печати готовится книжка моих воспоминаний о ней. Посвящал ли мне Бродский стихи? Посвящал, но не скажу какие. Наши отношения никогда не выходили за рамки дружеских. А вот архив Мандельштама - это чистая правда и самое драгоценное воспоминание жизни, та жгучая, волнующая тайна, в лучах которой прошли мое детство и юность.

- А можно об этом поподробнее? Кем был ваш отец, и почему у него оказались рукописи Мандельштама?

- В 44-м году Надежда Яковлевна Мандельштам, находясь в эвакуации в Ташкенте, почувствовала за собою слежку и решила отдать в надежные руки неопубликованные творения своего мужа. В Москву их привезла Анна Ахматова и передала Э.Г. Герштейн. Там они пролежали два года, после чего Надежда Яковлевна вынуждена была поменять место хранения и сама передала их моему отцу, Игнату Игнатьевичу Ивичу - Бернштейну, литературоведу, критику, автору детских книг, подписываемых псевдонимом Александр Ивич. Это был год постановления о Зощенко и Ахматовой, в результате которых их предали литературной анафеме, мы жили на даче, и Надежда Яковлевна приехала прямо туда. Она произвела на меня, пятиклассницу, ошеломляющее впечатление. Во-первых, она обратилась ко мне на "вы", во-вторых, сразу учинила экзамен по английскому, и когда я запнулась, съязвила. Затем проверила знания русской поэзии, и когда мне показалось, что я взяла реванш, отправила меня в нокаут следующей фразой - "Русскую поэзию я изучала в постели". Я смутилась - в таком почтенном возрасте (Надежде Яковлевне было 46 лет) и говорить об ЭТОМ!

Помню, как строго-настрого родители запретили мне говорить о том, что у нас появился АРХИВ. Святыня представляла собой обычную толстую папку, завязанную с трех сторон шнурками. Оставаясь дома одна, я честно мыла руки с мылом, расстилала на столе карту полушарий, и, нарушая строжайший родительский запрет, развязывала заветную папку. Чуть позже мой отец, имевший в молодости Петербургское издательство "Картонный домик", купил красивую бумагу и сделал копии всех стихов, сброшюровав их в изящный самодельный сборничек. Его любили, им любовались, передавая из рук в руки. С архивом же работала исключительно Надежда Яковлевна. Она приезжала каждое лето и постоянно дополняла папку новыми стихами, которые восстанавливала по памяти. Работала в нашем доме, и я, затаив дыхание, видела, как мучительно думает она над каждой строчкой, сравнивает варианты, пытаясь найти наиболее точный.

Известно, что Мандельштам с небрежностью гения относился к своим стихам и не стремился их хранить. Этим занималась его жена. Она переписывала тексты и раздавала друзьям, знакомым, надеясь, что таким образом они выживут. Но стихи гибли, потому, что гибли люди. Или потому, что они не решались их хранить. Как их можно за это осуждать, если на карту были поставлены жизнь, семья, дети?

- А ваши родители не ощущали опасности?

- Опасность висела в воздухе. Прийти с обыском могли в любой момент и по любому поводу, ведь это было тогда лотереей. Хранить архив стало особенно опасно, когда отца объявили космополитом, что для профессионального литератора означало гражданскую смерть. Помню, я возвращалась из школы по Новокузнецкой улице, где стояло много стендов со свежими газетами и с волнением в сердце читала, что пишут про папу, что про Шкловского, что про папиного ближайшего друга Ивана Халтурина. Там я и увидела статью в "Правде", где отца называли преступником за то, что он похвалил в печати книгу американца Поля де Крюи "Охотники за микробами". В нашем доме перестал звонить телефон, бывать люди. А Лидия Корнеевна Чуковская, которая до этого вообще у нас не бывала, наоборот стала приходить в гости два раза в неделю. Это стало для меня одним из серьезнейших жизненных уроков, куда более важных, чем вся университетская премудрость: когда в доме случается беда, а помочь ты не в силах, надо приходить в этот дом два раза в неделю.

Поскольку отца объявили космополитом, он остался без заработка, издательства расторгли с ним договоры. Более того, от него потребовали вернуть все, что он заработал за последние три года. Позвонил Шкловский, и отец рассказал ему, что состоялся суд и принял решение описать наше имущество. Шкловский тут же примчался, осмотрел наши скромные "хоромы" и успокоил, что описывать нечего, кроме шкафа. В течение получаса великий писатель Виктор Борисович развинтил наш несдвигаемый шкаф и распихал куски по углам. А утром явился судебный исполнитель и на каждый колченогий стул прицепила бляшку на веревочке, это значило, что мы теперь не вправе их продать. Пишущую машинку и письменный стол, как орудие труда, она не тронула. А в третьем ящике этого стола лежал архив Мандельштама!

В самые опасные моменты жизни архив переезжал к брату отца Сергею Игнатьевичу Бернштейну, профессору университета, автору работ по фонологии и фонетике. Его квартира представляла собой библиотеку, приспособленную для жизни. Стихи и проза запрещенных авторов хранились у него на виду, только в чужой одежке - под обложками "Вопросы ленинизма" или "Учебник диалектического материализма" или "Материалы доклада Жданова". Через десять-пятнадцать лет мой муж , поэт-переводчик Константин Богатырев нередко пользовался дядюшкиными тайниками. Как только арестовывали людей из нашего круга, мы складывали самые ценные рукописи, письма и книги и отвозили в Столешников переулок. После ареста Ольги Ивинской там хранились письма Бориса Пастернака и книги с его подписями, в конце 60-х - экземпляры "Хроники текущих событий", самиздатовские выпуски "в круге первом" и "Раковый корпус" Солженицына.

После смерти Сталина, в августе 54-го года, имя Мандельштама уже произносилось, хотя с опаской. Я к тому времени закончила школу, но все равно побаивалась Надежду Яковлевну, острую на язык, насмешливую. Когда она приезжала, мама, папа, его брат Сергей Игнатьевич Бернштейн любили вслух читать стихи Мандельштама и мечтать о тех временах, когда можно будет придти в магазин и купить сборник поэта. Однажды Надежда Яковлевна сказала отцу:

"Нам с вами, Саня, до этого не дожить". Потом посмотрела на его брата, который был старше на восемь лет и вздохнула: "Тем более Сереже". И, не оборачиваясь ко мне, ткнула за спину пальцем: "Она доживет". Подумала и уточнила: "может дожить". Тут она развернулась вместе со стулом и очень торжественно, не в свойственной ей манере, сообщила, что назначает меня хранителем архива Мандельштама и наследницей его поэтической сокровищницы. Можете себе представить, какое впечатление это произвело на возвышенную литературную девицу! Я просто онемела от счастья. А Надежда Яковлевна протянула мне синий листочек, на котором лиловыми чернилами было написано: "Это единственный проверенный и правильный экземпляр ненапечатанных стихов моего мужа. Я также прошу считать женщину, сохранившую этот экземпляр, собственницей этих рукописей. Именно ей должно принадлежать право распоряжаться ими. Надежда Мандельштам, 9 августа 1954 года." Потом внимательно посмотрела мне в глаза и сказала: "Берегите их, девочка Заяц!"

Зайцем меня называли в детстве родители, под этим прозвищем упомянула меня Надежда Яковлевна в своих "Воспоминаниях".

Она дожила до публикации стихов своего великого мужа и до того времени, когда он стал признан во всем мире. А я столкнулась с главной тайной своего детства, с главным содержанием жизни моей семьи совсем недавно и совершенно неожиданно. Читала лекции в Пристонском университете, и вдруг мне предложили взглянуть на Архив. Я открыла обложку и замерла - на папке, до боли родной и знакомой, рукой моего отца была написана большая буква "М". Заметки были и на полях хрупких пожелтевших листочков. И эти знаки из небытия, это свидание с дорогой моему сердцу тенью были просто ошеломительными.

- Софья Игнатьевна, а как вы очутились в Америке? Занесло диссидентским ветром? Говорят, ваш муж был человеком отцовского круга?

- Мир моих родителей отличался от того, что простирался за порогом нашего дома, надо ли говорить, что среди сверстников я чувствовала себя одинокой. За мной, конечно, ухаживали, и претендентов на мое сердце я приводила на суд Ивану Халтурину, другу отца. Приговор был всегда однозначным - "баба". Оглянувшись назад, убеждаюсь - доля правды в его словах была, ведь наше поколение не отличалось твердостью духа, было подавлено тоталитаризмом. Увидев же Константина Богатырева, Халтурин сразу сказал - "не баба" и этим как бы предрек развитие наших отношений. А познакомились мы на дне рождения Виктора Шкловского, где я была с родителями и подругой Сашей Ильф. Церемонно представляя гостей подвыпивший именинник забуксовал между нашими с Сашенькой именами и, махнув рукой, упростил дело - "А это Кисы". Так нас и стали потом называть. В тот день мы отчаянно веселились, Ираклий Андронников рассказывал свои истории - те, что не для печати, и все оглушительно хохотали. Константин Паустовский удостоил нас с Сашей длинной беседы, а Константин Богатырев, поэт и перводчик с трагической судьбой, о которой писал Солженицын, ухаживал за обеими.

Богатырев жил стихами, он первым в Союзе перевел два тома Рильке, дружил с Генрихом Белем и Сахаровым, Анна Ахматова дала ему рекомендацию в Союз писателей. Он был независимым и свободным человеком в этой несвободной стране. Конечно, такая личность не могла не потрясти мое воображение. Мое замужество Халтурин не одобрил и вместо поздравления прислал мне к свадьбе переписанный от руки 12-й сонет Шекспира. Только через год он смирился и подарил мне сборник стихов для детей, с пометкой - "для вашего будущего сына". Сын прочитал эту книжку, когда автора уже не было в живых. Мы прожили с мужем в мире и счастье девятнадцать лет. А в 76-м году Константина убили на пороге писательского дома, убийц, разумеется, не нашли. На похоронах Войнович сказал - смертный приговор, который ему вынесли при Сталине, привели-таки в исполнение.

Я работала в журнале "Пионер", вела отдел "Творчество детей", многие мои тогдашние авторы стали теперь известными писателями. И искренне считала, что в мой жизни осталась только работа. Но судьба неожиданно подарила мне еще одну любовь. Так что в Америку я уехала со вторым мужем, молекулярным микробиологом Юрием Васильевичем Зибчуком, которого в 90-х туда пригласили работать и где я сама читаю лекции для аспирантов. Любовь и семья всегда были в моей жизни на первом месте. Мои мужья - абсолютно разные люди, один поэт, другой ученый. Но их роднят два обстоятельства - они оба люди крупного масштаба и высокой нравственности, люди из прекрасного мира моих родителей.


© Марина КОРЕЦ


Перепечатка и любое использование материалов журнала без согласия редакции запрещены!